Пал Тамаш
124  
Лекция18 июня 2013
Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging
В Минске в баре "Кальянная №1" прошла публичная лекция Пала Тамаша "Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging".

Pages

Благодарим бар "Кальянная №1" за предоставленное помещение.

Алексей Браточкин: В рамках проекта «Европейское кафе», организованного «Новай Еўропай», мы пригласили выступить Пала Тамаша, представлять которого можно очень долго: он профессор, исследователь процессов посткоммунистической трансформации, доктор социологии, доктор экономики, работал в Лондоне, Берлине, в Венгрии, в Москве. Он награжден орденом Венгерской Республики.

Мы сегодня будем говорить о стратегиях модернизации в Восточной Европе. Я хочу напомнить, что сама теория модернизации появилась в 1960-е годы. Речь шла о том, что есть понятие «современного общества» с определенным набором политических и иных институтов, эта модель накладывалась на другие общества, незападные. Потом эту теорию критиковали, стали говорить о том, что она описывает именно западные общества и мало подходит к другим. Потом появляется идея множественности модерностей, а не только идея «правильной» западной модерности. За эту идею, кстати, ухватились многие в России: если есть множество модерностей, значит, и «наша» модерность так хороша, что не надо меняться, все прекрасно. И такая же проблема есть в Беларуси: что из себя представляет наше общество, как оно может трансформироваться, какие ориентиры трансформации могут быт, по каким образцам? Именно об этом и будет говорить Пал Тамаш, которому я передаю слово.

Пал Тамаш: То, что я собираюсь вам изложить, – это такой сугубо инженерный подход. Как если бы «слесарь», социальный технолог попытался что-то делать с обществом. Моя основная идея – мы можем это общество менять и, будучи независимыми и «зависимыми» интеллектуалами, мы это должны делать. То, что я здесь пытаюсь предложить, опираясь на пример Восточной Европы, куда входит, конечно, Беларусь, – это стратегия социальной трансформации. На каком языке можно говорить об этом? Повторяю, что это будет главным образом инженерная терминология, возможно, она покажется странной.

Начнем с того, что в 1989 году у нас были две утопии. Эти утопии исключали друг друга. Оба варианта, обе эти утопии жили среди интеллектуалов, перестроечников. Первая утопия связана с тем, что в 1989 году люди посмотрели на Запад того времени и объявили, что это наши завтрашние реалии. Мы можем обсудить, как туда идти, но это наше будущее, других альтернатив нет. Соответственно, выбиралась другая социальная система, и она предлагалась как наш завтрашний день. Таким образом, мы могли спокойно игнорировать все наши социальные реалии, все то, что случилось с нами до 1989 года: все равно мы дойдем до капиталистического общества завтрашнего дня, но как бы в другом месте. Можем говорить о чем угодно, но все равно мы знаем, как это выглядит и мы должны к этому идти.

Вторая утопия была утопией прошлого, а не будущего. Вот была святая и нетронутая хорошая страна, хорошее общество, здоровое, люди жили прекрасно, любили и уважали друг друга. Но случилось ЧП, пришли гады-большевики, и все исчезло. И, соответственно, сейчас исчезают уже большевики, и мы вернемся в 1913 год. Я упрощаю, конечно, это мог быть и 1941 год, и 1949 год – все равно мы куда-то «вернемся». Одни хотели вернуться в 1912 год, другие – в 1918-й и так далее, у нас возникли разные кластеры в этой исторической утопии. Но получилось так, что примерно через 10 лет выяснилось, что ни первая, ни вторая утопия не работают. Ни попасть в будущее, ни вернуться в прошлое невозможно.

У чехов тогда был такой лозунг – «Мы возвращаемся к нормальности!». Чешские диссиденты знали, что такое «нормальность», коммунистическая ситуация в Чехии им казалась ненормальной, а если мы идем куда-то, где дела обстоят не так, как в нашей коммунистической реальности, то это и будет «нормальность». Для них нормальность – Чехословакия 1930-х годов или что-то такое довоенное. Мы вернемся в капитализм и вернемся в старую Европу, считали они. Но получилось так, что капитализм наших дней – это не капитализм 1930-х годов и, конечно, Евросоюз теперь никакого отношения не имеет к Европе 1930-х годов. Вернуться некуда. И сцена исчезла, и декорации исчезли. И вернуться некуда, а идти и жить жизнью других людей тоже не получается. Рано или поздно, но все-таки восточноевропейская интеллигенция начала взрослеть и думать о том, что надо бы придумать что-нибудь оригинальное. Этот мучительный процесс придумывания идет долго, до сих пор, он еще не закончился, но уже начался, как я думаю.

То, что я предлагаю для размышления, – это применение социальной теории, которая называется по-русски (перевод не очень точный) «зависимость от колеи», «path dependency» (оригинальный английский термин): у нас тропинка, и каким-то образом нас в горах тропинка куда-то ведет, и это не фатум, не сила истории, как очень любят говорить, например, российские социологи. Это не когда «история решает все», но мы просто движемся по какой-то тропинке и должны понимать, куда нас эта тропинка ведет. Это будет основной линией сюжета сегодня – как мы можем развивать критическое отношение, инженерное отношение к этой тропинке, как на нее становиться, как идти в обход? Каким образом не игнорировать тропинку, не забыть о том, что тропинка есть, а относиться как инженер к тому, что надо, например, мост строить?

Вопрос из зала: Можно уточнить, развилки на тропинке есть?

П. Т.: Есть развилки, точки бифуркации, но очень часто главной проблемой за последние 20 лет во всех странах, которые я изучаю, является то, что люди иногда не понимают, что они у развилки. Они думали, что развилки нет, а развилка есть, но они прошли мимо. Таким образом, это очень сложная проблема – как развивать даже не чутье, а индикацию развилки. Мы должны что-то делать и не делать ложных шагов.

Я приведу такой пример: мы собираемся перестроить, модернизировать или реформировать железные дороги. Все знают, что в старой Российской империи колея была шире, чем в Европе. Таким образом, европейские паровозы здесь ходить не могут (у вас до сих пор большая индустрия в Бресте этим занимается). Мы обсуждаем, как менять колеса, каким образом переставить колеса быстро и эффективно, чтобы потом куда-то ехать этими поездами. Или другой такой детский пример: я обожаю американскую технику, я фанат Аpple, эта техника в Европе очень дорого стоит. В Америке на 30% дешевле, соответственно, я покупаю в Америке или мне американские друзья покупают, и я им деньги отдаю. Единственная проблема – вилка не подходит к розетке. Конечно, есть всевозможные переходники, они продаются и стоят недорого. Я тем самым хочу сказать о том, что любое чудо может лопнуть на наших глазах и не реализоваться. Как смотреть на это критически?

Я приведу литературный пример, вспомним «Бурю» Шекспира, и двух героев – Просперо и Калибана. Оба они в изгнании, оба они в тяжелой ситуации. Просперо потерял свой высокий статус и переживает все время. Калибан – это современная постколониальная теория, в рамках которой его обычно рассматривают как человека цветной кожи, варвара и так далее, и он не доволен своим положением. Мы обычно так и относимся к нашей собственной истории: или мы считаем, что мы изгнанники истории и должны как-то возвращаться в наше золотое время и рассматриваем нашу колею в качестве такого «Просперо», который элегантен, он европеец. Или мы варвары, которые были жертвами истории десятилетиями, столетиями, и мы, как жертвы, должны получить какую-то компенсацию. Или я принц, который потерял свое королевство, или я бывший варвар и жертва. Франц Фанон, знаменитый теоретик антиколониальной борьбы, выбрал Калибана в качестве главного героя. Я думаю, что многие постсоветские интеллектуалы в начале 1990-х годов тоже считали себя Калибаном, который одновременно был Просперо, – это невозможно, но они так считали. Мы так считали, я так считал тоже.

Сейчас немного поговорим о технических терминах, которыми я сейчас собираюсь оперировать. То, что я собираюсь в конце концов предложить, это «regime change», смена режима, но не политического режима. Есть партийная политика, но это не интересно, это скучно. Я говорю о смене режима как порядка вещей, то есть того, как общество организовано, как наш стиль жизни организован: это и экономика, и социология, и право, и наша ежедневная коммуникация с другими людьми. Речь идет о том, что когда мы пытаемся обойти тропинку, идти в обход, мы меняем режим, нас не удовлетворяет тот режим, которым мы идем по тропинке, но просто строить какую-то другую тропинку в обход часто невозможно технически, надо менять наше отношение к дороге. Фактически то, о чем я говорю, – это изменение нашего отношения к нашей собственной дороге. Я попытаюсь это показать на примере Беларуси.

Я предлагаю вам шесть ключевых слов, которыми мы в дальнейшем будем оперировать. О тропинке (path) мы поговорили. Понятно, что это тоже метафора. Второе слово –«driver». Это, в моем понимании, в рамках лекции, просто-напросто «мотор». Это паровоз. Это очень сложно, потому что для любого образованного человека после 6-го класса уже понятно, что паровоз двигает поезд. Но если мы говорим о смене порядка, то где в таком случае наши драйверы, где та опорная точка, через которую я могу двигать целый поезд? Я меняю направление поезда, скорость состава, и где эти драйверы?

Третье понятие – «anchor», «якорь». Концепция якоря, в моем понимании, заключается в следующем: в любой небольшой стране нашего региона в 1990-е годы мы думали о том, что нужен хороший попутный ветер и все зависит от этого. И самое главное – дали бы нам поиграть в рулевого, все равно куда направляться, лишь бы дали посидеть за рулем. Я хочу подчеркнуть, что очень важный стратегический момент всего этого заключается в определении якоря, того, куда мы бросаем якорь, каков наш «геополитический» якорь, какой крупный крейсер тянет нас. Ощущение того, что мы рулим, нам важно, но это все равно имитация, нас нечто ведет. Важно понять, что нас держит, как снять себя с якоря, это динамическое отношение к якорю.

Четвертый пункт – «bottle opening», или еще можно назвать «синдромом пробки». Значительная часть наших проблем заключается в том, что мы передвигаемся по какой-то траектории, мы создали себе мечту о том, что мы быстро куда-то доберемся, но вот перед нами препятствие, забор. Я говорю о том, как снять «пробку», преодолеть препятствие, о тех техниках, которые снижают напряжение, освобождают дорогу, о том, что делать с пробкой, как вынимать пробку из множества бутылок.

Пятый пункт – «second best/worst options». В современных экономических теориях инноваций стали подходить иначе к тому, что в старых теориях было центральным моментом. Раньше было как: у тебя два варианта существования – или ты будешь лучше, выберешь лучший вариант, или погибнешь. Новая теория инновации, а я предлагаю эту теорию в качестве концептуального элемента нашего разговора, заключается в том, что нас должны интересовать не лучшие варианты, а нас должны интересовать «вторые лучшие» варианты или третьи и так далее. Лучшие варианты мы можем забыть, так как этого с нами все равно не может быть. Мы выбираем не лучший вариант, а тот, который является удобоваримым для нас, «второй» или «третий лучший» вариант. Другая крайность – не погибнуть, не попасть в опасную зону, чтобы мы не стали хромыми на всю жизнь или слепыми. У нас есть целая зона вариантов.

И наконец, шестое понятие – «leapfrogging», «прыжок лягушки». В 1990-е годы мы все верили в прогресс, мы думали, что новая интеллигенция в новых странах является носителем прогресса и прогресс заключается в том, что у нас каждый день чуть-чуть улучшается жизнь, хоть на миллиметр, хоть на сантиметр. Сегодня на миллиметр лучше, чем вчера, а завтра – еще на миллиметр лучше. Мы видели какую-то дорогу, понимали, что это медленно, но верили в то, что есть прогресс, а прогресс является постепенным. Не было представления о том, что прогресс может не быть постепенным, что может быть «стояние на месте», лет пять, а потом внезапный прыжок. Если посмотреть на более удавшиеся варианты модернизации (Тайвань, Сингапур), они как раз были этими лягушками, они прыгали. Первоначально происходило накопление каких-то элементов, подготовка к прыжку и потом они, часто сами того не понимая, прыгали. Изменились условия – и они прыгнули. Потом снова начали «стоять». Я исхожу из идеи о том, что это и есть реалии новой Восточной Европы – непрерывного прогресса нет, но есть вот эта лягушечья теория прыжка, иной схемы движения нет.

Получается, что первоначально мы думали, что в экономике должен быть идеальный рост, а если будет спад, то это будет настоящая трагедия. Спад вообще рассматривался не как нормальное состояние, а как трагедия с точки зрения теории развития. Ясно, что это не так.

Вопрос из зала:
У меня вопрос к предыдущему тезису. Говорят, дайте мне точку опоры, и я переверну землю. А эта точка опоры в вашей теории – это к какому элементу относится из шести вами перечисленных?

Pages