Пал Тамаш
93  
Лекция19 июня 2013
Евроинтеграция Польши и Вишеградской четверки: уроки для Беларуси
Беларусь является частью пространства Восточной Европы, и опыт стран Восточной Европы может помочь нам в дискуссии о возможных путях модернизации и европеизации нашей страны.

Pages

Пал Тамаш: В последнее время я много занимаюсь постсоветским пространством и странами Вишеградской четверки, о которых мы сейчас собираемся говорить. Я хотел бы рассказать о моем видении того, как эти страны участвовали в процессе евроинтеграции и могут ли Украина и Беларусь повторить их путь, их «тропинку».

Я постараюсь в пяти-шести пунктах изложить основную идею, с которой я к вам приехал. Первая идея заключается в том, что когда в 1989 году начал распадаться Советский Союз, а потом этот процесс закончился в 1991 году, то (во всяком случае, в странах Центральной Европы, в том числе и Польше) речь не шла о «Европе». Это был конец холодной войны, и люди восприняли распад СССР как момент неожиданный, никто к этому не готовился, все исходили из того, что Советский Союз распался, потому что это сделали американцы. Освободителями, если можно так сказать, были американцы, а не европейцы. Понятно, что во время холодной войны главным противником Советского Союза были США; одновременно США были агентом на «той» стороне, и все исходили из того, что победила та сторона. Победила она или СССР распался сам по себе, это другой вопрос, но факт остается фактом – в глазах многих восточных европейцев или средних европейцев реальными освободителями были американцы.

Европейцы были очень осторожными (я говорю о Западной Европе). Они сами не понимали, что здесь происходит. В основном это была геополитическая игра, в которой Европа вообще не была главным игроком. И поэтому и в этих странах, которые находятся рядом с вами, в Польше, Венгрии и Чехословакии, никто не думал, что «Европа» – это важно. О Европе говорили в каких-то других ракурсах, антисоветских и культурологических. Может быть, многие из вас читали знаменитого чешского писателя Кундеру. И вот знаменитый чешский писатель, который сейчас живет в Париже и пишет на французском, по-моему, в 1968 или 1969 году написал знаменитое эссе о том, что такое «Европа», что есть «Средняя Европа» и так далее. Кундера считает, что «Европа» заканчивается там, где заканчивается европейская готика. Там, где есть готический собор, – это Европа. Там, где готических соборов нет, – это не Европа. Вот его концепция. В его глазах и в глазах многих чехов Советский Союз не был «страной готики» по ряду известных вам причин, он относился к другой культуре, другим традициям и так далее.

Фактически, Советский Союз не считали «европейским»: это какие-то неевропейцы, евроазиаты, они оккупировали нашу Европу – вот такая картина представала. Единственная часть Советского Союза, где была «готика», – это была Прибалтика. В основном, конечно, речь шла о больших городах Прибалтики, которые были построены немцами, поляками, евреями, очень часто не теперешним местным населением. В глазах многих европейцев единственной европейской частью Советского Союза была Прибалтика, а также речь шла о Центральной Европе. И на долгое время такое представление о «Европе» определило судьбу этого региона.

В 1991 году мы имели дело с последним поколением европейских политиков, которые выросли или родились во время Второй мировой войны. Это было последнее поколение, которое можно было назвать реальным послевоенным поколением. Это люди, которые эти «куски» потерянной «готической» Европы еще воспринимали в качестве представления о «наших братьях и сестрах». Это было последнее поколение европейцев, которое еще без каких-то расчетов смотрело на присоединение Европы, на оказание помощи и так далее. Здесь возникали проблемы, связанные с тем, что «мы должны помочь нашим братьям и сестрам». Мы прекрасно жили в Европе в 1940-е, 1950-е, 1960-е годы, пока они сидели под советским колпаком. И мы должны им как-то это компенсировать. Но как это сделать? И возникли две концепции. Первая концепция – они слишком долго жили под этим колпаком, они привыкли к разреженному воздуху, у них нет восприятия нормального воздуха, поэтому мы должны дать им длительное время, чтобы они привыкли к нормальному западноевропейскому воздуху.

Знаменитый Адам Михник, польский диссидент, а сейчас редактор «Газеты Выборчей», рассуждал об аквариуме и ухе́: в ухе есть рыба, но в очень статичном состоянии. Есть аквариум, и там тоже есть рыба, но в другом состоянии. Как из аквариума делать уху? Надо вскипятить аквариум, и будет уха. Это все знают. Но никто не знает, как из ухи сделать аквариум обратно. В глазах Михника и в глазах Запада то, что произошло в этих странах и Центральной Европе, в том числе в новых государствах европейского пространства, выглядит как процесс получения ухи – но как из ухи сделать снова аквариум, где живые рыбки плавают? Этого никто не знал.

Но был второй подход – подход большой европейской политики, главным образом, немецких и французских мыслителей и политиков, которые говорили, что все-таки надо превратить уху снова в аквариум, и наиболее простой способ – взять процесс под контроль и самому варить или самому разбавлять водой содержимое, или охлаждать, словом, не пустить на самотек, а самому этим заниматься. И для этого нужна интеграция этих стран в разных формах, в разных границах. Были люди, которые считали, что надо интегрировать только то, что находится рядом с немецкой границей; другие считали, что все до российской границы можно будет интегрировать в Европу. Главная идея – надо как-то интегрировать, не пустить это пространство на самотек, потому что это никогда не приводит, считали они, к аквариуму. Это хлопотно, это дорого и так далее.

Но здесь опять возникали вопросы. Во-первых, никто не знал, сколько это стоит. Потому что одно дело утверждать, что я вас люблю, другое дело – необходимость кормить вас тридцать лет: я не знаю, много вы едите, мало, любите бутерброды или не любите. Вторая проблема заключался в том, что не было ясно, как меняется и меняется ли геополитическое пространство в Восточной Европе. Все были очень удивлены тому, что Советский Союз растаял на глазах и фактически геополитические границы России отодвинулись на восток, примерно под Смоленск, где они были в XVII веке. Были наивные люди, которые считали, что вот как здорово изменилось все, так и будет далее. Но были и другие, более профессиональные стратеги в Евросоюзе, которые думали о том, что здесь есть какое-то окно возможностей: не известно, как долго мы могли бы говорить о том, как было бы здорово продвинуть границы Евросоюза до Смоленска, но также не известно, как долго Россия будет оставаться слабой – пятьдесят лет, триста лет или десять лет?

Никто не знал, когда это окно возможностей для Евросоюза, для Запада закрывается. И поэтому начали думать о том, что нужно делать что-то очень быстро. Быстро и не очень дорого. Вот это и был компромисс: давайте сделаем что-нибудь, пока мы не вызываем слишком много отрицательных реакций со стороны России. Знаете, Бжезинский говорил когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, что тот, кто владеет Украиной, то владеет Восточной Европой (это, кстати, даже не он говорил, это была польская геополитическая историческая мечта). Понятно, что пока мы о Беларуси не говорим, по многим причинам. Значит, идея польская была такая – если мы владели этим пространством, то Московия была слабой. Московия укрепилась, выбила нас из этого геополитического пространства, и, соответственно, Россия стала мировой державой. Россия «продлилась» не только до Львова или до Ужгорода, но и продвинулась потом дальше, в Среднюю Европу. У России также была часть Черного моря. Идея Бжезинского была в том, что когда распадается Советский Союз, то ключевой страной не только региона, но и вообще всей Восточной Европы будет Украина. Если Украину удастся, извиняюсь за такое выражение, отбить у России, то все будет в порядке. Если Россия сможет вернуть себе Украину, все равно, в каком виде и как надолго, то она снова станет мировой державой.

И начались споры разного характера. Были европейцы, которые понимали, что интегрировать Украину – это очень дорого, и не хотели платить столько, сколько надо (а основные расходы должны были нести европейцы). И были американцы, которые считали, что все равно, европейцы будут платить или нет, давайте идти до конца и посмотрим, что с идеями Бжезинского делать, может, действительно выбить Москву подальше на восток – сколько это стоит? И вот состоялась все-таки Оранжевая революция. Я не говорю, что ее делали американцы, просто то, как это получилось, говорит о том, что московско-вашингтонская игра имела определенное место. Европейцы здесь молчали как рыба (хотя, конечно, говорили о том, что важны свобода, национальная независимость, но платить не хотели и сейчас тоже не собираются).

Однако все-таки нельзя было так, чтобы ничего не платить, и поэтому решили платить поменьше и интегрировать Польшу, Венгрию, Чехию и Словакию. Они решили быстро интегрировать Польшу, чтобы оставить Украину неинтегрированной. Вы понимаете эту логику? Я должен вас пригласить на что-то, и если я вас приглашаю на кофе с печеньем, то этим самым я не приглашаю вас на ужин, где будут подавать большие стейки, потому что я не хочу заказывать эти стейки. Но вы получили хоть что-то, и вот вам интеграция Евросоюза. Это первый важный момент.

Второй важный момент: что происходило внутри Евросоюза? Внутри Евросоюза шла тогда большая, реальная и очень практическая дискуссия – дискуссия о «расширении», «углублении». Чтобы в рамках Европы все стали «американцами», для этого требуется минимальная идентичность, минимальное сходство в юридических системах, минимальное сходство экономического развития. Но нельзя же скидываться, чтобы иметь общие сто процентов, когда одни платят по 300 долларов, а другие – по 3000 долларов. Кто сколько должен бросить в общую корзину? Возникала большая дискуссия, как это сделать, какие страны включить, а какие не включить.

Кроме этого, был европейский национализм (немецкий, французский, итальянский). Все там, конечно, думали, что Европа – это прекрасно, но они считали себя французами, немцами, итальянцами, а не европейцами.

Есть такая серия исследований, результат которых можно свободно почитать в интернете, называется «Евробарометр» (это большие опросы общественного мнения, которые организует Евросоюз). И в рамках «Евробарометра», начиная с 1990-х годов, задавали всем, старой Европе и новой Европе, одинаковый глупый вопрос – как часто или в какой форме вы чувствуете себя европейцем? Я, конечно, могу сказать, что никогда не чувствую или чувствую каждый день, или при чаепитии, или когда я с любимой девушкой. Есть разные варианты, поэтому я говорю, что вопрос глупый, но все равно я посмотрел эти данные за 1993 год. И какие страны чувствовали себя европейцами? Румыния (она до 2007 года не была членом Евросоюза); Литва, которая только что сбежала из советского дурдома; и Албания, которая вообще была странным государством, единственным союзником Китая в Европе. То есть страны, о которых значительная часть людей в старой Европе фактически не знала. Но все равно это была такая мечта – я очень далеко и я хочу быть европейцем.

И тогда в дискуссии великих европейских держав возник реальный и очень циничный технический вопрос. Если ты хотел объединенное государство Европы, то ты не должен был брать новых ребят или девушек, потому что это очень дорого, они все еще представляют собой «уху». Давайте объединим лучшие «аквариумы» Европы, это и будет объединенная Европа, а с остальными время покажет. Это были люди, которые называли себя представителями идеи «углубления» Европы. Были другие, в основном либералы, которые считали, что Европа – это не географическое понятие: одни считали, что Европа заканчивается по линии Буга; многие думали также, что Европа заканчивается там, где заканчивается Германия (все остальные – это какие-то варвары, и не известно, что с ними и как, какие-то неопределенные государства, со странными границами, амбициями). Но были и другой взгляд – они говорили, что Европа там, где католическая цивилизация. Третьи, которые изучали школьные учебники, ориентировались на Урал, но почему именно Урал – никакого ответа нет.

Победили представители идеи «расширения». Во-первых, французы и немцы считали: берем тех, где общественное мнение очень сильно поддерживает процесс евроинтеграции, и это не очень дорого. И это не вызывает какие-то жесткие контрмеры и реакцию Москвы. Вот этим определилась зона расширения Евросоюза на уровне Вишеградской группы.

Вторым важным игроком была Великобритания. Англичане ненавидели идею интегрированной Европы. Для них Европа – это такая мягкая, не очень определенная сеть каких-то государств. Это скорее клуб общего чаепития, а не общего стола в одном доме, что было бы опасно для Англии. И они очень сильно выступали за то, чтобы вишеградские страны были в Европе: давайте возьмем их, они недоразвитые, и значит, мы не будем объединяться за одним столом, каждый будет себе чай заказывать. И чем больше будет таких, у которых есть скромные сбережения только на чай, тем лучше. Я даже готов ему чай купить, главное чтобы не было продвижения реального в сторону Европы. И англичане этого добивались, особенно мадам Тэтчер. Это был второй фактор.

Третий фактор был чисто экономический. Советский Союз еще стоял, где стоял, когда уже началось объединение Европы. Сначала в Евросоюз попадали страны одинаково развитые: Франция, Англия, страны Бенилюкса, Бельгия, Исландия и позже Италия. Но в 1980-е годы по разным причинам начали брать такие страны, как Греция, Испания и Португалия, которые были «недоразвитыми». Впервые возникла проблема, как присоединить страну, которая не развита. И они ввели определенный режим. Во-первых, развитость данной страны в Евросоюзе измеряется не развитостью страны, а развитостью региона. Идея такова, что мы, европейцы, должны создать общий структурный фонд, из которого ты можешь получить помощь на конкретные проекты, но только тогда, когда твой жизненный уровень ниже 75% общего жизненного уровня Евросоюза. Значит, если ты «недоразвитый», ты получаешь помощь, если ты «развитый» – не получаешь. Если возьмем страны Центральной и Средней Европы, Вишеградскую четверку: Прага и Будапешт – регионы развитые, они ближе к общему европейскому уровню и, соответственно, помощь не получают, потому что «зазор недоразвитости» у них меньше 25%. Польша, в основном восточная Польша, особенно крестьянская Польша, которая рядом с вами, – все эти районы крестьянских масс были «недоразвитыми».

Pages