Павел Руднев
536  
Лекция4 июля 2012
Темы современной пьесы: Европа и Россия – точки пересечения
На примерах русскоязычных и европейский пьес российский театральный критик Павел Руднев рассказал о том, что произошло с традиционной культурой и почему она не может полноценно описать нового человека.

Страницы

ОБ АВТОРЕ Театральный критик, театральный менеджер. Кандидат искусствоведения. В 1998 году окончил театроведческий факультет ГИТИСа, курс Натальи Крымовой. Опубликовал более тысячи статей о театре в различных изданиях. Член редколлегии журнала «Современная драматургия». Член жюри драматургической премии «Евразия» и других. Ведет заочный курс по театральной критике в РАТИ (ГИТИС), читал лекции в различных вузах. Переводчик пьес (Мартин Макдонах, Марк Равенхилл, Джеймс Патрик Донливи, Ингеборга фон Цадов, Роб Беккер, Мика Мюллюахо, Джон Майтон, Морис Панич и др). С 2004 по 2011 год являлся арт-директором Центра им. Вс. Мейерхольда. Книги: «Театральные взгляды Василия Розанова», «Путин. doc. Девять революционных пьес», «Мартин Макдонах. Человек-подушка и другие пьесы». СЛУШАТЬ ЛЕКЦИЮ

ТЕКСТ ЛЕКЦИИ Прежде всего, хочу извиниться: лектор, как и артист, работает в том числе и лицом, а у меня чудовищным образом искусаны руки. Еще сегодня утром я был в городе Чусовой Пермского края, и меня покусали слепни и мухи. Это имеет непосредственное отношение к теме лекции. В музее «Пермь-36» мы провели семинар. Этот музей – единственный сохранившийся гулаговский лагерь в России, все остальные были либо забыты, либо уничтожены. В этом лагере, в частности, сидел правозащитник Сергей Ковалев, здесь убили Василя Стуса – известного украинского диссидента и замечательного поэта. И мы там делали довольно любопытный семинар по смычке документального театра и музейной деятельности. С Георгом Жено и Михаилом Гнедовским мы провели тренинг, посвященный возможностям документального театра в музейном формате. На мой взгляд, сегодня музейная культура в России значительно отличается от музейной культуры в Западной Европе. Во многом наша музейная культура продолжает быть советской. Но появляются любопытные образовательные проекты, которые эту музейную культуру пытаются преобразовать и сделать ее более современной. В частности, опыление ее с помощью смежных видов искусств. И для театра это совершенно бесценные данные, потому что перед нами развернулись 25 сюжетов из истории России из разных городов и разных документальных средств. Поскольку я еще много читаю текстов, я вижу, сколько драматург тратит усилий на сочинение, на изобретение новых сюжетов, а на самом деле музей может предложить большое количество невыдуманных сюжетов. Такая преамбула к нашей теме. Сегодня я хотел поговорить о темах современной пьесы, о тех темах, современных комплексах и психозах, которые раскрывает современная драматургия в России и на Западе, и тех темах, которые при всем желании уже не может описать классическое произведение. С современный театром я работаю каждый день – и как аналитик, и как менеджер. И очень часто театроведу и практику важно не только сформулировать что-то, дать четкий абрис, но ответить на дискуссионные вопросы, которые неизбежно возникают в процессе этой деятельности. Часто те, кто занимается современным искусством, современным театром, слышат вопрос, похожий на восклицание тетушки в доме прототипа Станиславского: зачем тревожится сочинять новые пьесы? Разве старых не достаточно? Действительно, часто задается вопрос: куда девалась классика, ценность, фетиш классического театра? Почему он перестает действовать на молодое поколение, которое приходит в театр или не приходит в театр? Где современный позитив, свет, зазор на будущее и т. д.? И поскольку эти вопросы накапливаются, на них нужно компетентно отвечать. Еще один важный момент: часто слышится, что классика всегда актуальна, что классика может описать современного человека в терминах современности и быть подспорьем для современного человека в освоении его психозов, его самоидентификации. Это всё точно и верно, но читая много современных пьес и смотря современный театр, я, тем не менее, вижу темы, характерные исключительно для современной культуры. rudnev-5.jpg Надо сказать, что современная культура – это вещь, которая должна шокировать людей и шокирует сама по себе. В особенности она шокирует их в том случае, если потребление современной культуры не является ежедневной потребностью, ежедневной практикой человека. Чтобы перестать шокироваться Триером, например, или какими-то странными, парадоксальными, «аморальными» проявлениями европейского театра, мне кажется, важно потреблять эту культуру, быть внутри нее – и не наскоками, не прыгать в нее изнутри классического образования, классической культуры. Очень важно осознать те ключи, с которыми нужно подходить к современному искусству. Не мной описан этот феномен, который заключается в том, что потребление современного искусства сочетается с объяснением его, с просветительской деятельностью. В этом, может, и трагедия ХХ века, что каноны искусства в ХХ веке тотально исчезли, и мы, приходя в зрительный зал, не можем располагать или надеяться на то, что наши зрительские ожидания совпадут с тем, что мы увидим. То есть первые 15 минут зрительского восприятия мы тратим на изучение этих правил игры, по которым художник с нами будет играть. Мы сегодня не можем надеяться на то, что театральный язык окажется каноничным. Всякий раз всякий новый художник, если он не до конца старомоден, заявляет свои правила игры и имеет на это право. Другое дело, в его обязанности входит в первые 15 минут показать эти правила, чтобы мы понимали, в какой системе координат этот художник работает. Что важно в этих предварительных подходах к перечислению тем современной пьесы? Важно осознать две вещи. Для кого-то, возможно, они окажутся сенсацией, для кого-то – вполне банальным лекционным материалом. Но всё равно их нужно назвать. Есть известная формулировка Маркса, возможно, забытая, но которая продолжает работать: любая революция, любое изменение политической и социальной ситуации возможны с изменением производственных сил. Это зафиксировано, и влияние этой идеи сохраняется до наших дней. И если ежедневно потреблять эту чертову современную культуру, то мы с очевидностью осознаем: то, что отличает искусство ХХІ века, – это тотальная ломка инструментария искусства, ломка тех инструментов, которыми художник в том или ином жанре, в том или ином виде искусства пытается донести до нас тот или иной смысл. Если не слишком погружаться в другие виды искусства (о театре я буду говорить подробнее), для нас очевиден крах станковой живописи. Искусство сегодня вряд ли возможно на холсте, ему должна быть придана какая-то динамика, какой-то объем. Из музыки исчезает мелодика и тональность, и сегодняшняя музыкальная культура во многом зависит от индустриальных и бытовых шумов, от бытовой звукописи, от соединения, синтеза живого и синтетического звуков. Кино, например. На мой взгляд, одно из самых интересных перевоплощений в кино-структуре – это, конечно, соединение художественного кино и документального кино. Появление жанра докофикшн, когда художественное кино делается средствами документального кино. Или самый важный феномен русского кино этого года – последний фильм Сергея Лобана «Шапито-шоу», где в основном любительские артисты играют – и так, что ни одному профессионалу не сыграть. В театре кукол происходит невероятное. Например, в российском театре кукол наблюдается тотальная революция, потому что театр кукол преодолевает любые границы, связанные с законами своего жанра, пытается соединиться с видеоартом, театром художника. Поразительный жанр, например – куклы, которые существуют на фоне декораций, сделанных средствами видеоарта, декорация – это экран. И, наконец, самое важное, что можно констатировать – конец эпохи Гуттенберга. Это действительно величайший в истории мировой культуры момент, когда книга как носитель информации перестает быть единственным значимым источником информации. Но это кризис источника, инструмента информации, но не самой информации. Не разрушается то, что в книге написано. Уходит феномен книжной культуры как базисной ценности европейской цивилизации. Сегодня тот текст, который мы раньше могли прочесть в книге, мы можем прочесть бесчисленными способами – на экране монитора, в распечатке, в ридере, в сотовом телефоне, прослушать как аудиокнигу. И думать, что от того, что изменился формат чтения, наше сознание не меняется, – это заблуждение. rudnev-11.jpg Как только техническое средство меняется, меняется и наше сознание. Например, то, что книга как источник слова заменяется и дополняется новым инструментарием, влияет на наш доступ к информации. Например, когда мне было 13 лет, мой дядя принес из закрытой библиотеки томик Бодлера. Я знал, что эта книга у меня на одну неделю – я ее на одну неделю получил и больше она никогда в моих руках не окажется. Я начал ее переписывать. Я понимал, что это единственная возможность, и переписал «Цветы зла» в свою тетрадочку. Сегодня информация есть на электронных источниках и не замкнута в гетто книги, в гетто библиотек, которые не всегда комплектуется полноценно (в разных государствах есть определенные запреты). Если доступ к информации раньше был ограничен хотя бы географически, то сегодня доступ к информации абсолютно открыт. Мы можем достать и читать любую книгу, какую захотим. Если кто-то думает, что крах книги – это крах гуманитарной цивилизации, то это глупость, потому что, наоборот, электронные носители – это колоссальный доступ для любого человека. И это осознание того, что книжное знание доступно любому, невероятным образом если не меняет, то расширяет структуры нашего сознания. Гаджеты и инструменты искусства изменяют функцию памяти. Нам сегодня нужно меньше запоминать. Мы знаем, где найти нужную информацию. У нас есть инструмент в виде сотового телефона, гугла и яндекса, это меняет структуру сознания. У нас отключается какая-то часть памяти, потому что мы передоверили это свойство системе интеллектуального поиска. Вспомните слепого музыканта Короленко: если у человека нет зрения, прекрасно развивается слух. И если есть яндекс вместо цельного образования, то что-то меняется. И у современных школьников именно поэтому нет цельной картины мира. Но если нет цельной картины мира, возникает что-то еще. Сознание заменит это упущение чем-то другим.

Страницы