Татьяна Артимович
468  
Лекция17 ноября 2012
Николай Рудковский: табу or not табу?
В жизни, скорее всего, такая история закончилась бы катастрофой. Но Рудковский пишет комедию, поэтому все у его героев заканчивается хорошо. Но комедия в данном случае значит, что главная задача драматурга – заставить зрителя осмеять самого же себя.

Страницы

Татьяна Артимович – театральный режиссер, арт-критик. Публикации в журналах «pARTisan», web-порталах «Новая Еўропа», Photoscope.By, ArtAktivist (Беларусь), «Современная драматургия»,
«Петербургский театральный журнал» (Россия).

СОДЕРЖАНИЕ ЛЕКЦИИ

Биография

О структуре, жанре и языке

«Дожить до премьеры»: пора расстаться с советскими ценностями

«Бог щекотки»: о мадоннах, которые перестали быть убедительными

«Великое переселение уродов»: о новой «расе» человеческой

Дискуссия

Добрый день, в рамках проекта «Европейское кафе: открытые лекции о современном искусстве» мы продолжаем цикл встреч, посвященных беларусским современным драматургам. Напомню, что первая презентация была посвящена Павлу Пряжко. Сегодня мы поговорим еще об одном значимом для современного беларусского театрального пространства авторе – Николае Рудковском.

Для презентации мне важно было найти ту особенность, которая позволила бы выделить творчество Рудковского из творчества ряда других авторов. В этом плане, например, с Павлом Пряжко было проще: в его пьесах/текстах эта особенность очевидна, и именно она становится причиной споров вокруг его фигуры. Это, в первую очередь, сама драматургическая форма, которую предлагает Пряжко.

В случае с пьесами Николая Рудковского такой яркой особенности формы нет: его пьесы написаны в форме традиционных диалогов с четкой структурой, где ремарка в основном выполняет пояснительную, описательную функцию. То есть, это произведения, написанные специально для театральной сцены.

Конечно, у Николая есть авторский стиль, почерк, и об этом я тоже буду говорить. Но главная, на мой взгляд, особенность его пьес – это темы, с которыми он работает, а точнее – над которыми он предлагает поразмышлять театру и зрителю. То есть главным предметом его пьес, на мой взгляд, является именно тема, под которую он отбирает ситуации (выдуманные или подсмотренные), героев, которые озвучивают именно то и как хочет он (драматург жертвует правдоподобием, подчиняя его своей задумке).

Поэтому именно тему как особенность я вынесла в название этой презентации, сделав основной акцент на, условно говоря, провокационности (особенно для постсоветского пространства) тех тем, с которыми работает Рудковский. «Табу or not табу?» – я сознательно в конце ставлю знак вопроса, потому что, мне кажется, после презентации можно будет как раз поговорить о том, насколько на самом деле Николай Рудковский преступает черту «дозволенного».

Биография

01_4.jpgНиколай Рудковский родился в Минске в 1971 году Окончил Беларусский государственный университет по специальности «филолог» и Беларусский государственный университет культуры и искусств по специальности «режиссура театра». Работал артистом в Национальном академическом драматическом театре имени Максима Горького, снимался в кино. С декабря 2000 года работает на беларусско-немецкой FM-радиостанции UNISTAR музыкальным редактором и радиоведущим. С 2011 года член ассоциации европейских драматургов «EURODRAMA».

Первую пьесу – «Слепая звезда» – написал в 1993 году. В этом же году появилась его вторая пьеса «Женщины Бергмана», которая вскоре была поставлена в Республиканском театре беларусской драматургии в Минске (реж. В. Анисенко). В принципе, в контексте беларусского театра Николая Рудковского смело можно назвать успешным драматургом. Его пьесы, как и многих других молодых авторов, получали призы и награды. Например, пьеса «Вторжение» получила специальный приз российских журналистов издания «Новая газета» на I международном фестивале драматургии «Свободный театр»; пьеса «Слепая звезда» – приз за идеалистическую перспективу в современной драматургии на IX Международном фестивале университетских театров в Вильнюсе; второй премией (первая не присуждалась) удостоена пьеса «Дожить до премьеры» на Международном драматургическом конкурсе «Баденвайлер»; в 2010 году финалистом Х Международного драматургического конкурса «Премьера.txt» (Москва) стала пьеса «Бог щекотки».

02_4.jpgИ в отличие от творческой судьбы других беларусских авторов, пьесы Николая Рудковского ставятся на сценах беларусских театров. Например, те же «Женщины Бергмана» в 2008 году были поставлены в Театре имени Якуба Коласа в Витебске (реж. Ю. Лизенгевич). Этой осенью в Республиканском театре беларусской драматургии поставили «Дожить до премьеры» (реж. П. Харланчук). Ставились пьесы Рудковского и за рубежом, например, «Инфляция чувств» – в Калифорнийском институте искусств (реж. А. Птакауске, 2010), «Слепая звезда» – в «Laboratorio teatrale Oltre la Parola, Canzo e Sondrio» в Италии (реж. А.Вайтешенок, 2011).

Это только небольшой перечень его постановок и наград. Со всем списком можно ознакомиться на сайте драматурга, там же – почитать его пьесы.

О структуре, жанре и языке

Как я отмечала выше, пьесы Рудковского абсолютно театральны, т.е. когда он садится писать, уже думает о том, как с этим материалом будет работать режиссер, исполнять актеры, воспринимать зритель. Например, на обсуждении читки пьесы «Великое переселение уродов», которая прошла в ноябре этого года в Центре беларусской драматургии в Минске, на вопрос, почему «Интермедию» (одна из частей пьесы) он поместил между 4-й и 5-й сценами, Николай ответил, что думал о том, чтобы дать актрисе время переодеться между сценами.

Такой рациональный подход естественен для Рудковского. Он не скрывает, что пишет на заказ от театра, т.е. на определенную тему, с самого начала зная количество занятых актеров. Но то, что в результате, находясь в жестких рамках, он создает оригинальные, часто провокационные пьесы, подтверждает его высокий уровень владения профессией. Потому что, как он сам заметил в одном интервью, первую пьесу действительно можно написать по вдохновению, но потом нужно четко представлять, о чем и как будешь писать.

Из стилевых особенностей пьес Рудковского я бы выделила следующие моменты: определение жанра, структуру (объедение в трилогии, а также деление на главы) и язык. Несколько слов о каждой из особенностей.

Сегодня существует мнение, что понятие жанра для современной драматургии не применимо. И действительно, в большинстве случаев, когда берешь в руки современный текст, указание жанра (как в названии, так и в содержании) отсутствует. (Возможно, это влияние постдрамы, где драматурги, в принципе, уходят от линейного развития сюжета и ясной структуры). Николай Рудковский остается в рамках традиционной драматургической формы. Указывая жанр, он не только дает точный ключ к интерпретации своих пьес, но также указывает на возможную форму ее воплощения и способ актерского существования.

Так, например, «Слепая звезда» (1993) – это весенний бред, «Вторжение» (2005) – реальное шоу, «Бог щекотки» (2010) – драматическая фотосессия. Сразу можно заметить, насколько визуальны такие определения жанра. Конечно, режиссер может проигнорировать это указание, но тогда, на мой взгляд, ему нужно быть готовым к сопротивлению со стороны пьесы. Потому что, указывая жанр, драматург подчиняет ему всё: ракурс, структуру, способ ведения диалогов, язык героев.

03_2.jpg
«Инфляция чувств», реж. А. Марченко, РТБД, 2010

Именно тонкую работу Рудковского с жанром, которая, как я уже говорила, сегодня скорее редкость, и отмечают российские литературные критики. Например, Ильмира Болотян написала о «Боге щекотки»: «Автору ставили в вину, что пьеса сделана нарочито профессионально, что автор не любит своих героев, а сами герои говорят слишком заштампованно. Однако все это не имеет никакого отношения к "Богу щекотки"… Удивительно тонкая работа с жанром. На выходе – драма-сказка, причем сказка страшная (в духе неотредактированных братьев Гримм или Андерсена). Сплав актуальных тем и литературной игры. Для меня, филолога, "Бог щекотки" – находка».

Еще одна особенность стиля Рудковского, как я уже отметила, – специфическая структура. Например, отдельные свои пьесы он тематически объединил в форму трилогий. Так, трилогия мечтаний включает в себя «Слепую звезду» (1993), «Женщин Бергмана» (1993) и «Бога щекотки» (2010). Интересно, что между первыми двумя пьесами и третьей проходит 17 лет, а это значит, что на примере этой трилогии можно, в принципе, проследить, как меняется не только авторский стиль, но и происходит личностное становление автора – меняется отношение к теме. Сам Николай так определяет идею каждой пьесы: «Мы рождаемся с мечтой. Но иногда предаем ее, и тогда это "Слепая звезда". "Женщины Бергмана" – это тот случай, когда мечта может завести не туда, куда мы хотели, и тогда понимаешь, что она была ошибочной. А "Бог щекотки" – о том, как наши мечты умирают» [1]. Т.е. вместе с этими пьесами как будто происходит переход автора от юности к зрелости.

Еще одна трилогия, на которую я хотела бы обратить внимание, – это трилогия войны: «Вторжение» (2005), «Последняя любовь Нарцисса» (2006) и «Дожить до премьеры» (2009/2010). На этом примере можно проследить еще одну особенность работы с темой. Глобальная тема войны рассматривается Рудковским в том числе и на бытовом уровне, когда муж принуждает свою жену к сексу. Таким образом то, что кажется далеким, например, для беларусов, оказывается и про меня в том числе. От пафосного война – это «всего один абзац в учебнике истории. Это ничтожно мало по сравнению с одной несчастной человеческой жизнью длиною в 70 лет» (из «Вторжения») до определения войны на бытовом уровне: «Вторжение одного государства в другое и вторжение государства в жизнь человека также естественно, как вторжение мужского полового органа в женский» (там же).

Говоря об особенностях структуры, я, в том числе, указала и на четкое деление пьесы на главы/части. Это станет очевидно, когда мы поговорим об отдельных пьесах Рудковского. А пока немного о третьей особенности – языке диалогов.

С одной стороны, сами ситуации и герои пьес Рудковского отсылают нас к современности. Это менеджеры, фотографы, гламурные девушки. С другой, когда читаешь эти пьесы, замечаешь выдуманность языка героев, т.е. так люди в жизни не разговаривают. Это как раз к тому, что я сказала выше, – автор жертвует правдоподобием ради идеи. Особенно такой другой язык заметен в ранних работах Рудковского: «Слепая звезда» и «Женщина Бергмана».

ПСИХОЛОГ. Мягкий снег содрогает крыши домов.

КИН. Мне страшно. Месяц кривится как буква «с», а по звездам я читаю «мерть». Я прячусь по комнатам, чтобы не видеть солнечный свет. Он меня пугает. С болью я жду ночь, чтобы слизывать соль с губ.

ПСИХОЛОГ. Дважды два?

КИН. Четыре. Четыре угла в комнате. Из каждого угла на меня смотрят глаза. Один белый, как песок, в котором кишат черви. Второй черный, как осенние листья с маленькими дырочками. Третий синий, как смех ребенка, который умер два дня назад. Четвертый глаз закрыт.

ПСИХОЛОГ. Когда он откроется, вы умрете.


(Николай Рудковский «Слепая звезда»)

Те, кто знаком с историей драматургии, могут уловить интонации, отсылающие к символистам начала ХХ века, например, Морису Метерлинку или Герхарту Гауптману. А также к известному американскому драматургу уже середины столетия Теннесси Уильямсу. Особенность такого рода драмы в том, что авторы как будто конструируют свой воображаемый мир, параллельный реальности, наполняя его поэтическими знаками и символами. Отталкиваясь от окружающей их действительности, они используют ее материал для создания своего автономного вымышленного мира.

Для пьес Рудковского это также характерно. Он берет тему, типажи современности и создает свой конструкт этой современности. Это хороший, на мой взгляд, пример разнообразия авторского восприятия. Очевидно, что Рудковский и, например, Пряжко, которые живут в одно время, в одном месте, – это абсолютно разные, не похожие друг на друга авторы. И это также пример того разнообразия театров, которые могут и должны быть. Пьесы Рудковского невозможно поставить так, как тексты Пряжко, и наоборот. К каждому автору нужен ключ: отталкиваясь от его приемов, стиля, задач, режиссер должен находить адекватные каждой пьесе сценические средства. Пока, к сожалению, об этом мало задумываются, особенно в Беларуси. И если Пряжко находит своих режиссеров (Дмитрий Волкострелов – хороший пример), то адекватной постановки пьес Рудковского, из того, что мне удалось посмотреть на видео и вживую, я пока не увидела. Все равно его героев пытаются оправдать средствами психологического театра. А как видно на примере той же «Слепой звезды» и не так очевидно в поздних пьесах, это не совсем реальные герои, потому что, повторю еще раз, сегодня мы так не разговариваем.

04_1.jpg
«Бог щекотки», реж. Е. Аверкова, проект «Сценические чтения», Могилев, 2010

Хотя читка «Бога щекотки» в постановке Екатерины Аверковой в рамках проекта «Сценические чтения» в Могилеве, на мой взгляд, оказалась почти адекватной. Режиссер нашла ход для воплощения ритма пьесы, актеры уверенно существовали в материале, сохраняя необходимую степень условности, которую в том числе подчеркнули и условные декорации – пять стульев. Жаль, что к этой читке отнеслись как к эскизу, потому что, на мой взгляд, это был полноценный спектакль.

Теперь обратимся непосредственно к теме презентации – «табу or not табу?». На примере трех пьес – «Дожить до премьеры», «Бог Щекотки» и «Великое переселение уродов» – попробуем определить, на что провоцирует Николай Рудковский режиссера, исполнителей и зрителя.

Примечания:

[1] Николай Рудковский: «Современные мадонны перестали быть убедительными». «pARTisan» №15, 2011.

Страницы