Раса Чепайтене
63  
Лекция27 марта 2013
Расколотая память Европы: возможен ли консенсус?
[Европейское кафе: лекция Расы Чепайтене] Мы знаем, что Холокост является самым важным событием европейской истории, но, например, такой сюжет как изгнание или переселение европейцев, которое массово происходило после Второй мировой войны (немцы изгонялись из земель, которые отдавались Польше, и так далее) – он какое место занимает?

Страницы

Алексей Браточкин: Добрый день, я представляю беларусский Центр европейских исследований и интернет-журнал «Новая Еўропа». Перед началом лекции хотелось бы сказать несколько слов о нашем проекте «Европейское кафе», которому уже исполнился год.

В прошлом, 2012 году мы начали организовывать в минских кафе лекции для всех желающих, посвященные тематике современного искусства, в том числе и в беларусском контексте. Проект сразу стал популярным, к нам приходило много людей. Мы освоили и много минских кафе: «Loft», «Кальянную» и, конечно, бар «Ў», где нам всегда рады и мы, конечно, всегда рады здесь что-то организовать. В этом году мы, с одной стороны, продолжаем старую тематику и, одновременно, решили поэкспериментировать и включить европейскую тематику в широком смысле в наш проект. Мы также решили приглашать людей из условной Европы. Мы тоже часть Европы, но, тем не менее, все-таки интересно приглашать людей из других стран, чтобы они рассказали о том, что интересно европейцам и как это соотносится с беларусскими проблемами.

Сегодня мы начинаем как раз цикл лекций, посвященных европейской проблематике. Начинаем с лекции уважаемой Расы Чепайтене, представляющей литовскую науку и литовское академическое сообщество. Наша лектор работает доцентом Вильнюсского университета, также она является старшим научным сотрудником в Институте истории Литвы. Она не первый раз посещает Беларусь, когда-то она также выступала здесь с очень интересной лекцией, посвященной теме советского культурного наследия.

img_0002_2013_03_27_web.jpg

Сегодняшняя лекция имеет такое интересное название – «Расколотая память Европы: возможен ли консенсус?». Раса решила рассказать о различных проблемах исторической памяти, которые характерны не только для всего европейского пространства, но в том числе и для нас.

Кроме того, я хочу представить еще команду «Европейского кафе»: Ольгу Шпарагу, Александра Адамянца, Татьяну Артимович, которая внесла гигантский вклад в прошлом году, Дарью Васюру и Егора Мороза. А сейчас хочу предоставить слово лектору и пригласить вас выслушать лекцию и поучаствовать в дискуссии после нее.

Раса Чепайтене: Спасибо, Алексей. Прежде всего, я тоже хочу поблагодарить организаторов этого интересного для меня опыта быть здесь и пообщаться с вами.

У меня очень странное чувство, которое впервые меня посетило, когда мы были в Одессе позапрошлым летом. Там тоже был семинар, на котором говорили о Холокосте, других страшных вещах, геноциде, зверствах, тоталитаризме и так далее, а вечером или рано утром мы ходили на пляж, лежали на солнце, и этот контраст был очень своеобразным. Что-то подобное я ощущаю теперь, потому что мы также будем затрагивать тут эти страшные жуткие темы, но я вижу молодые лица, красивые, юные, цветущие, и тоже диссонанс получается между содержанием и формой, или обстановкой.

img_0019_2013_03_27_web.jpg

В своей лекции или беседе я хочу затронуть некоторые аспекты, которые мне кажутся важными. Я не знаю, насколько они актуальны для вас и насколько вы участвуете или имеете представление об этой проблематике, о которой я буду говорить, но я думаю, что это актуально и для вас, несмотря на то, что, приезжая сюда, я должна была пересечь границу. Эта граница, я думаю, совершенная глупость или даже свинство в нынешней Европе: получается, что за кордоном тут уже Европа, а по эту сторону что? Как-то странно все выглядит, но вот эта деталь тоже нам указывает на то, что не все так просто с Европой, с идеей Европы и с памятью Европы, в том числе.

Я хочу начать свой рассказ тоже с недавнего личного впечатления. Когда мы с коллегами по конференции сидели ночью в аэропорту Ашхабада, среди нас были люди из Азербайджана, были люди из Грузии, были мы, литовцы. Мы сидели, беседовали, и одна азербайджанка начала рассказывать о том, что она родом из Еревана и ее отец, который уже пожилой человек, настолько живет прошлым, что каждый день у него все приготовлено для того, чтобы сесть в самолет, вернуться в Ереван и там умереть. И когда женщина об этом рассказывала, она начала плакать. И я поняла, что этот конфликт между армянами и азербайджанцами – это, действительно, очень больно, это очень больная тема для азербайджанцев, для армян (у меня есть близкая подруга из Армении, и я знаю ту же историю, но уже с другой стороны). Когда во время этого разговора я подняла тему об армянском геноциде 1915 года, та же женщина, которая только что плакала, спросила: «Какой геноцид?» И я понимаю, что даже на этом примере мы можем видеть, насколько расколота память, когда люди видят и чувствуют свою боль, но не видят и не признают чужой боли.

Я думаю, этот пример нам показывает, что расколотая память и то, о чем я говорила, «наша боль», «их боль», даже не боль, а непонятно что, признание этой боли лежит в глубине проблем, с которыми связаны совершенно другие вещи – экономические, политические и так далее, если говорить об идее Европы. Хотя я привела пример, который указывает уже на вопрос границы Европы, где же она кончается – это Закавказье или, может быть, граница проходит где-то посредине наших сердец?

В моей лекции я попытаюсь осветить некоторые темы и дебаты, которые существуют, например, в Евросоюзе, в интеллектуальных кругах историков (я являюсь историком, как вы уже знаете, и занимаюсь проблематикой памяти, в том числе). Особое внимание я хочу обратить на те болезненные моменты, которые не позволяют решить проблему расколотости памяти Европы. Моя лекция будет составлена из нескольких подтем. Прежде всего, хочется указать на то, что проблему расколотой памяти Европы необходимо рассматривать в контексте нынешнего расширения Евросоюза, потому что Евросоюз является прежде всего экономическим проектом, а не каким-то культурным проектом, но об этом мы тоже поговорим. И, конечно же, очевидно, что евроинтеграция как процесс была лишь откликом на глобализацию.

Наверное, в этом и кроется проблема: иногда попытка создать общую память Европы, найти какие-то общие пласты европейского наследия, сконструировать общую европейскую идентичность – все это выглядит как-то искусственно, и даже иногда можно думать, что эти попытки обречены на провал, но это тоже дискуссионный вопрос. Очевидно, что создание этого большого семейства «старых» и «новых» народов Европы как раз является откликом на процессы, которые проявляются во всем мире, когда появляются все более масштабные единицы, которые могли бы действовать самостоятельно на международном уровне. И эти единицы уже давно перешли границы отдельных национальных государств.

Национальные государства, особенно такие маленькие как Литва и даже такие большие как Беларусь, в глобальном мире не могут играть самостоятельно. И поэтому очевидно, что создание Европой Евросоюза как раз и было реакцией на это. Но при создании Евросоюза и новой европейской идеи, конечно же, мы сталкиваемся с проблемой того, что может объединить и что объединяет европейцев. Как мы знаем, европейский проект начался на Западе, и он тоже был реакцией не только на глобализацию, но и на другие, внешние и внутренние европейские проблемы послевоенного периода.

img_0022_2013_03_27_web_0.jpg

Но окончание холодной войны, развал Советского Союза в 1991 году, появление новых национальных государств, этот «парад национализмов» как раз способствовал открытию целого континента, того, что называется Центральной и Восточной Европой, хотя некоторые аналитики думают и считают, что это искусственный концепт, что нет такой вещи как Центральная и Восточная Европа. Но очевидно, что мы можем применить и другое, более конкретное выражение – посткоммунистические или постсоциалистические страны. Но тоже надо иметь в виду, что каждый случай, несмотря на все эти общие черты, уникален и регионы отличаются своей спецификой, и в этом контексте балтийские страны тоже имеют свою специфику, даже двойную специфику.

Прежде всего, речь идет о том, что в Советском Союзе три страны Балтии выделялись тем, что они имели опыт межвоенного периода (1918–1940) в качестве опыта независимости и собственной государственности. Эти 22 года независимой экзистенции позволили им создать собственную национальную идентичность – и довольно крепкую идентичность. Эта идентичность обусловила как раз специфику стран Балтии, когда они были присоединены к СССР. В советском контексте эти республики, конечно же, считались «малым Западом». Это проявлялось в разных отраслях. Например, в том, что русские или другие могли приезжать к нам на курорты, слышать наш акцент, который им казался забавным, может быть, немножко экзотичным. Они могли купить там какие-то товары, может быть, одежду, которой не было у них. Но это все позволяло нам, прибалтам, чувствовать себя в немножко привилегированном положении. Мы были рады такой иллюзорной, позитивной идентификации, что мы, дескать, «маленький Запад», маленькая Европа.

И я думаю, что в этом кроются частично и наши теперешние проблемы: когда мы вступили в Евросоюз в 2004 году, мы ощутили себя в совершенно ином контексте. Мы уже не были «маленьким Западом», мы уже были Востоком, или вообще мы теперь плетемся где-то в конце (хотя это зависит от разных рейтингов и от конкретных отраслей) евросоюзной статистики, обгоняя лишь Румынию и Болгарию. Вот такое нынешнее положение вещей нам, бывшим на особом положении в Советском Союзе, очень не нравится. Я думаю, что именно в этом кроется наша фрустрация, теперешняя фрустрация. Но эта наша специфика, специфика балтийских стран, которые, как я уже говорила, выделялись и в советском контексте, и в постсоветском контексте. В контексте Евросоюза мы выделяемся тем, что у нас есть именно опыт пребывания в Советском Союзе, а не в социализме, как у других стран соцлагеря, у которых несколько другая специфика. Но несмотря на эти нюансы есть вещи, которые объединяют нас со странами бывшего соцлагеря, и, как об этом немало пишут современные аналитики, при развале Берлинской стены, при развале Советского Союза, при этих всех разных трансформациях, которым подверглись все новосозданные страны, проблема была в том, что Запад вдруг открыл пространство, в котором он вообще мало что понимал.

Я могу говорить об этом, опираясь на собственный опыт. Даже в 1996 году, когда я приезжала стажироваться в Брюссель, меня там познакомили с человеком, сказали, что я из Литвы и этот человек ответил – «да, я знаю, у них там война», наверное, он нас перепутал с Косово или с каким-то другим регионом. То есть для них это все пространство было местом ubi leones, как отмечалось на средневековых картах Восточной Европы, где, дескать, свободно ходят львы, медведи, это дикие места, нарратив, который существовал на Западе по отношению к Восточной Европе со средних веков. Наверное, вы знаете, что даже город Вильнюс, например, в немецких источниках или на картах обозначен как Вильда. Это не какая-то грамматическая ошибка - слово «Вильда» означает «дикий».

Так вот это открытие Центрально-Восточной Европы со стороны Западной Европы действительно было чем-то своеобразным, тем более что на этом пространстве происходили очень интенсивные процессы нациотворения или воссоздания, как в нашем случае, национальных государств. Национальные проекты, которые для нас казались очень важными, для западных людей казались довольно странной затеей. И я помню, возвращаясь к тому периоду, что когда я жила в Брюсселе, у меня брал интервью один бельгийский политолог, который писал работу о наших «поющих революциях». Когда я его спросила, почему он выбрал такую тему, он сказал, что для него как западного человека удивительно то, что в наши дни еще есть люди, способные умирать за родину. Он имел в виду вильнюсские события самого начала 1991 года, 13 января, когда советские танки уничтожили несколько гражданских лиц, и этот сюжет впоследствии вошел в нашу национальную мифологию.

Есть своеобразная нестыковка между понятиями того, что же является Востоком, что же является Западом Европы, тем более, если вспомнить идею того, что уже со времен Освальда Шпенглера обозначалось как кризис Европы, как закат Европы, закат европейкой культуры. В этом контексте открытие новой еще, непознанной Центральной и Восточной Европы могло выглядеть для некоторых западных интеллектуалов своеобразной панацеей для решения западных проблем. Потому что эти «восточные европейцы», которые пережили такие страшные вещи как тоталитарные режимы, геноцид, ссылки и так далее, считались более мудрыми, боле духовными, и предполагалось, что они могут помочь Западу тоже оставаться таким.

Но оказалось, что это не совсем так, что прежде всего восточные европейцы использовали новое, открывшееся пространство Западной Европы и изменения в геополитике как возможность для нелегальной эмиграции, а потом уже, будучи в составе Евросоюза, и легальной эмиграции в западные страны. Все эти социополитические, экономические аспекты как контекст, конечно, очень важны для нашей темы.

Теперь я хочу перейти уже ближе к моей основной теме расколотой памяти Европы. Почему же она расколота? Надо помнить, что под Европой, когда раньше описывалась ее история или говорилось о каких-то европейских делах, имелась в виду, конечно же, Западная Европа. И лишь это являлось европейским стандартом, но послевоенная Европа свою миссию видела, прежде всего, в том, чтобы создать долгосрочный и стабильный мир, чтобы избежать новых военных конфликтов. И это ей удалось. Этот проект, основной проект создания мирного сожительства, сообщества и стал фундаментом будущего Евросоюза.

Но, как мы знаем теперь, на данный момент из 27 государств Евросоюза 17 имеют опыт диктатуры того или иного толка. Получается, что Европа как раз является полем «травматизированной памяти» и сообществом «травматизированных» людей. Источники и причины этих травм были разными, но оказалось, что за послевоенный период некоторые травмы высвечивались, о них стали громко говорить (я имею ввиду травму Холокоста), а некоторые другие травмы умалчивались, о них просто никто не говорил, это считалось неприличным, неполиткорректным. Я имею в виду, например, сюжет, который недавно стал актуальным – преступлениия советских войск на территории восточной Пруссии, массовые изнасилования женщин и так далее.

img_0027_2013_03_27_web.jpg

Таким образом, для Запада, для которого основным фундаментом общей европейской памяти стала память о Холокосте, наши беды, наши проблемы казались не всегда понятными. Поэтому пришлось искать медиаторов, посредников, людей, которые рассказали бы западным людям на им понятном языке о том, что же происходило в этой части Европы, я имею в виду память о ГУЛАГе. Получается, что расколотая память Европы включает в себя два основных нарратива, хотя, конечно же, их намного больше: память о Холокосте и память о ГУЛАГе. Несмотря на те страшные преступления, которые совершали и один, и другой тоталитарные режимы в середине ХХ века, эти две памяти были не только разными, но они и не могли быть совмещены. Не могла быть найдена какая-то общая платформа.

Тем самым выявилась своеобразная асимметрия между памятью Холокоста, которая уже за послевоенный период была очень развита (прежде всего в Германии, а за ней и в других свободных странах появляется педагогика Холокоста, происходит музеификация, мемориализация), и вдруг только через последствия распада Советского Союза открывается другая память, память ГУЛАГа, которая прежде всего проявилась на национальном уровне и приобрела национальные черты. Например, у нас это нарратив депортаций, когда было открыто то, что людей вывозили в Сибирь, без суда и следствия, и это было массово. У нас в начале 1990-х случился настоящий бум, целый издательский бум мемуаров бывших ссыльных, которые действительно произвели ошеломляющее впечатление. В начале независимости родственники просто приезжали в Сибирь, находили могилы своих близких и выкапывали останки, привозили на родину и там перезахоранивали. Еще одни пример – у нас очень популярна такая акция, ориентированная прежде всего на молодежь, которая называется «Миссия Сибирь». Каждый год, начиная с 2006 года, проводится конкурс (поскольку есть масса желающих – молодые люди, студенты, школьники, которые хотят участвовать в этой акции), выбирается группа, и они с людьми, которые знают, куда и как поехать, уезжают в Сибирь, находят могилы, ухаживают за могилами ссыльных. Иногда они встречают литовцев, которые так и остались в Сибири, и на них это действительно производит очень большое впечатление.

Страницы