Раса Чепайтене
64  
Лекция27 марта 2013
Расколотая память Европы: возможен ли консенсус?
[Европейское кафе: лекция Расы Чепайтене] Мы знаем, что Холокост является самым важным событием европейской истории, но, например, такой сюжет как изгнание или переселение европейцев, которое массово происходило после Второй мировой войны (немцы изгонялись из земель, которые отдавались Польше, и так далее) – он какое место занимает?

Страницы

Здесь как раз я перехожу к проблеме того, как травмы, которые были испытаны этими людьми, были потом подхвачены уже новым официальным идеологическим нарративом, который, по крайней мере в Литве, сложился довольно гармонично и бесконфликтно. Я также хочу затронуть аспект, который, как мне кажется, как раз объединяет ваше и наше общество и на который, на мой взгляд, еще мало обратили внимания – долгосрочные последствия травм. Это самое главное. Я имею в виду, что некоторые габитусы, отношения к жизни, отношения к миру, переносятся даже невербальным путем от родителей к их детям и внукам. Я могу объяснить это на конкретном примере: у меня есть близкий друг, у которого отец был ссыльным, депортированным. И только зная его хорошо, я теперь начинаю понимать, почему он ведет себя таким образом – никогда не показывает эмоций, даже если это хорошие эмоции, потому что показывать эмоции опасно. Он также избегает любых контактов с властями, это проявление недоверия к государственным органам, в любой области, минимальные контакты происходят только тогда, когда это уже неизбежно.

Иногда эти бессознательные, подсознательные переносимые последствия травмы, те стратегии, которые выработаны когда-то, когда они были актуальными (потому что люди в Сибири должны были как-то выжить, и они не показывали эмоций, даже если их там пытали и над ними издевались, для них это было защитой), были переданы детям и внукам. Но теперь это уже как бы не актуально, но это остается и это мешает людям жить сейчас. Вот я думаю, что, по крайней мере, у нас об этом уже есть своеобразный нарратив, я уже упоминала, что это началось с мемуаров ссыльных, бывших политзаключенных. У нас сняты документальные фильмы, создаются музейные экспозиции, пишутся научные труды по психологии таких травм, но я не знаю, насколько этот пласт травмы сталинских репрессий, депортаций присущ и проанализирован в беларусском обществе. Только могу себе представить, насколько это важно и насколько это имеет страшную взрывную силу.

Чем может отличаться «западный» человек от «восточного»? Увидев на улице лежащего человека (речь идет о послевоенном периоде), западный человек пытается подойти, помочь, выяснить, в чем дело. Восточный человек просто уходит, потому что лучше не иметь никакого отношения – мало ли что, можешь сам попасть туда, куда не надо попадать. Я говорю о том, что на нашем пространстве остается отпечаток (может быть, неосознанный) «культуры насилия», который пересекает всю нашу ментальность.

Могу привести и другой личный пример. Была такая ситуация, когда мы участвовали в акции протеста по защите одного объекта культурного наследия, у меня как у специалиста брали интервью очень многие наши телевизионные компании. Вечером это все появилось в новостях, репортаж на несколько секунд или минуту. И на следующий день мне звонит мама и говорит – «почему ты туда лезла?». То есть реакцией была не гордость за то, что дочь попала на телевидение, а как раз наоборот. Я думаю, что это тоже идет оттуда, из прежних времен: не вмешиваться, не влезать ни в какие общественные дела. Но на этих примерах я хочу показать, что речь идет о том, как искажено наше понятие гражданственности, наше поведение как участников гражданского общества. Если самая лучшая стратегия – не вмешиваться, не влезать в какие-то дела, то как вообще мы можем себя проявить как личности, как граждане своей страны, как патриоты своей родины?

И, кстати, иногда, беседуя с беларусами, я замечаю (хотя, может, и ошибаюсь) своеобразные черты стратегии «партизанства». Вы знаете о том, что вы были «партизанской республикой». Это партизанство иногда проявляет себя как делание гадостей исподтишка, а не прямой выход на конфронтацию. Я могу ошибаться, но я думаю, это тоже так сложилось у вас из-за вашего исторического опыта.

Возвращаясь к теме расколотой памяти Европы… Я уже пыталась очертить основные ее моменты и говорила о том, что в данном случае важно для консенсуса и вообще для понимания, для знания об одной и другой памяти, памяти Холокоста и памяти ГУЛАГа. На Западе не знают наших страданий и мук, а мы не знаем или игнорируем историю Холокоста. Не знаю, насколько это развито или не развито как сюжет в Беларуси.

img_0013_2013_03_27_web.jpg

В Литве этот вопрос поднимается прежде всего в академических кругах, потому что эта тема для нас очень болезненна, вы наверное это знаете. А в народе все еще остается популярной концепция о «двух геноцидах»: мол, во время первой советской оккупации, в 1940–1941 годах во властных органах, которые как раз занимались репрессиями, было очень много людей еврейского происхождения. И то, что началось с приходом немцев, было якобы местью за сталинские репрессии, которые проводились руками евреев. Вот такая примитивная концепция, которая была тщательно исследована историками, была поголовно просчитана в списках членов НКВД, МГБ национальная составляющая их работников. Выяснился очень интересный феномен, который помог объяснить появление этой концепции о «двух геноцидах» тем, что, оказывается, в межвоенной Литве еврейское нацменьшинство было самым большим, 7% от всего населения, но они жили довольно замкнуто, они минимально общались с литовским обществом, которое в это время было в основном христианским обществом. Еврейская молодежь мало могла проявить себя в карьере, войти в органы государственного управления из-за особенностей авторитарного режима президента Антанаса Сметоны, и только с приходом Советов они получили эту возможность. И таким образом у людей создалось впечатление, что вдруг откуда-то появилось очень много евреев, и все они поддерживают советскую власть. Это не было истиной, но такое впечатление сложилось именно потому, что некоторые евреи, наконец, нашли возможность появиться. Хотя очень много зажиточных евреев были также депортированы и пострадали.

Этот сюжет был очень тщательно исследован историками, и он помог объяснить феномен Холокоста в Литве, потому что действительно этот факт убийства евреев ошеломляет, ведь до того как раз Литва считалась хорошим местом для жизни еврейской общины, в отличие от других регионов, где были погромы и ущемления гражданских прав. Действительно надо было объяснить феномен 1941 года – откуда вдруг такая ненависть?

Но, конечно же, этот сюжет для современных литовцев тоже является камнем преткновения, особенно для нашего поколения, для более молодого поколения, когда вроде как происходит попытка обвинить весь коллектив, всех нас, что вот вы все там расстреливали евреев, – это тоже вызывает своеобразный шок. Таким образом, проблема Холокоста у нас тоже очень щепетильна, несмотря на то, что, как я уже упомянула, то, что могли сделать со своей стороны профессиональные историки, они в основном сделали: реконструкция фактов, реконструкция обстоятельств, в том числе в сотрудничестве с другими историками, еврейскими историками или представителями литовской диаспоры. Но этот сюжет действительно своеобразный, и мне кажется, что при попытке объяснить одной и другой части Европы память вот этой другой части могут помочь люди, которые становятся своеобразными медиаторами, посредниками. Я имею в виду таких историков, как Тимати Снайдера, написавшего «Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin», журналистку Энн Эпплбаум, написавшую книгу о ГУЛАГе, и других, которые как раз будучи американцами рассказывают историю ГУЛАГа. То, что сделал Тимоти Снайдер, очень важно, потому что он как раз показал, в каком контексте и при каких очень сложных и очень неоднородных обстоятельствах жертва может стать палачом или наоборот. Его подход противоречит очень примитивному черно-белому восприятию реальности, которая присуща любой идеологии, в рамках которой кто-то либо только жертва, либо только палач, либо только хорошее, либо только плохое. Все аспекты, показанные в книге Тимоти Снайдера «Кровавые земли», способствуют более контекстуальному пониманию процессов и событий, которые происходили на территориях, которые, кстати, по карте, совпадают с территорией Речи Посполитой, с нашими территориями.

Именно эта зона стала зоной столкновения двух самых страшных тоталитарных режимов. Это нас приводит к другой проблеме, которая тоже очень болезненно воспринимается, – к вопросу о том, является ли советский коммунизм равным нацизму или это что-то совершенно другое. Особенно эти дискуссии разгораются во время празднования 8 или 9 мая. Эта дата тоже показательна – для одних это 8-е, для других это 9-е, споры о том, когда был День Победы. Память расколота даже по датам. Чем для Центральной и Восточной Европы была победа над нацизмом – освобождением или новым порабощением, как это вообще воспринимают? Если Советы победили нацистов, то стали ли они автоматически белыми и пушистыми? Вы, наверное, помните случай с переносом сталинского бронзового воина в Таллинне, который вызвал очень яростную реакцию России?

img_0017_2013_03_27_web.jpg

Также это нас приводит к другой важной теме. Вы, наверное, прекрасно знаете, что отрицание Холокоста в большинстве европейских стран является криминализированной деятельностью. Мы можем поднять вопрос – а может быть и отрицание советских преступлений, сталинских репрессий тоже надо криминализировать? Или нет? Например, в Литве запрещена советская символика, также как на Западе нацистская. Я думаю, в этом отношении иногда могут быть разные перегибы, разные манипуляции: был случай, когда на лондонской Олимпиаде один литовец, болельщик нашей баскетбольной сборной, просто поднял руку, и это было интерпретировано как нацистский жест, британцы к этому очень серьезно относятся. Его затаскали по судам, дали какие-то совершенно неадекватные штрафы, хотя судя по контексту эту конкретную ситуацию как-то трудно было связать с нацизмом.

Другой случай тоже вызвал большую дискуссию у нас, в Литве. Один наш историк в своей статье использовал фразу «якобы 6 миллионов убитых евреев», то есть выразил сомнение в цифре, а не в самом факте Холокоста, но этого хватило, чтобы был поднят большой скандал, в результате чего он потерял работу. Кстати у нас пытались коллеги-историки дискутировать по этому поводу, одни его защищали, другие нет. Очевидно, что иногда криминализация отрицания исторических преступлений становится инструментом для манипуляций, для расправы с инакомыслящими.

Далее, если говорить о других аспектах расколотой памяти, сразу же приходит в голову тема иерархии жертв – это мы страдали, а то, что случилось с другими, или даже то, что делали наши предки с другими людьми, это не важно. Это приводит к теме, каковы критерии страданий, можно ли вообще иерархизировать такие вещи? Мы знаем, что Холокост является самым важным событием европейской истории, но, например, такой сюжет как изгнание или переселение европейцев, которое массово происходило после Второй мировой войны (немцы изгонялись из земель, которые отдавались Польше, и так далее) – он какое место занимает? Калининградская область остается милитаризированной зоной, не знаю, приходилось ли вам там быть. Два года тому назад на меня это произвело страшное впечатление. Когда ты заходишь в руины какой-нибудь кирхи, которых там полно, а там сидят местные товарищи и пьют водку, или там есть даже такой промысел, что люди раскапывают старые немецкие могилы, разыскивая золотые коронки зубов, и они вот этим промышляют. И это все в каком-то совершенно странном состоянии самой этой земли, которая, кажется, как после войны осталась в неком виде опустошения, так там все и сохранилось. Эти люди, которые там сейчас проживают, появившиеся после войны, у них, наверное, чувство «временного пребывания» так и осталось.

Если вспомнить этот сюжет об изгнании, переселении, были случаи в немецкой историографии, когда профессионалы-историки пытались заговорить об этом, вынести на обсуждение именно эти травмы, массовое изнасилование женщин, изгнание и так далее, и это было воспринято негативно, потому что это чуть ли не посчитали за конкуренцию сюжету Холокоста. Еще один важный сюжет, который тоже не всеми признается, – вопрос армянского геноцида и вопрос о границах Европы, о том, где заканчивается Европа. Мы помним историю Турции и Евросоюза. По сей день Турция так и не стала частью Евросоюза, хотя уже некоторым критериям соответствует, но остался вопрос ислама. С другой стороны, те реформы, которые в межвоенное время начал Мустафа Кемаль Ататюрк, как раз вели к вестернизации Турции, сближали ее с остальной Европой. Мы знаем, что армянский геноцид был признан лишь несколькими европейскими государствами, лишь несколькими американскими штатами. А вопрос о криминализации отрицания армянского геноцида тоже еще решается.

Еще очень важная тема, хотя она не совсем актуализирована, но напрямую касается европейской памяти, – колониальное прошлое Европы. Мне кажется, это очень важно, я имею в виду разные аспекты колониализма, не только то, какую наживу и какое богатство крупные европейские державы собрали за счет своих колоний где-то в Африке и Азии, но также важно знать о том, что есть прямые примеры геноцида, которые проводились по отношению к африканским народам, например, геноцид народа гереро или геноцид в бельгийском Конго. Если поискать, то в интернете можно найти фотографии рабов, часто молодых людей или даже детей, которым были отрезаны кисти рук: их так наказывали за то, что они не хотели работать на плантациях в нечеловеческих условиях. Интересно, что это происходило еще в конце ХІХ века и это как раз позволило начать дискурс о правах человека в Европе и, в частности, в Бельгии, потому что владение Конго тогда было личным владением короля Леопольда II. Мне кажется очень показательным, что можно провести иногда даже прямую связь этого сюжета с тем, что делали нацисты, что делали Советы и что, на философском уровне, поднимает вопрос о самой сущности человеческой личности, ее фундаментального достоинства.

Постколониальный дискурс, который начался с исследований литературы, художественных текстов, все больше и больше переносится на исторические и политологические исследования, захватывая и постсоветское пространство. Есть очень интересная статья американского антрополога Дейвида Чиони Мура, который как раз ставит вопрос, можно ли приравнять «постколониальное» к «постсоветскому». Статья очень полемическая, на нее много кто ссылается, и в данном случае интересно, насколько эта тема актуальна для наших обществ. Я имею в виду даже такую новую концепцию, которую предложили уже российские интеллектуалы, прежде всего Александр Эткинд, – идею внутренней колонизации. Речь идет о том, что происходило в России, начиная с эпохи Ивана Грозного, когда не какие-то заморские колонии осваивались, а само общество колонизировалось, с людьми, собственными подданными обращались таким образом, как если бы это была колония.

В этом широком контексте Холокост тоже начинает занимать «странное» место, потому что если мы говорим, что это самое страшное, что происходило, то получается что это чисто евроцентристский нарратив. Это происходило в Европе, и получается, что мы «отрицаем» те преступления, которые происходили в Африке, в Камбодже, в других местах мира, которые были сотворены руками людей, веривших в ту или иную идеологию. Так же, как мы обсуждаем последствия колонизации, мы можем сегодня обсудить и проблему миграции: как люди из бывших колониальных владений приезжали и по сей день приезжают в европейские метрополии. Как к ним относятся, как с ними обращаются? Например, в Брюсселе мы можем видеть, что водители трамваев – в основном марокканцы. Как и другие чернорабочие. А в супермаркетах Москвы в основном сидят выходцы из Средней Азии... Не является ли это тоже своеобразной формой расизма сегодня?

Заканчивая свои замечания, я хочу сказать, что с одной стороны то, что происходило в Европе за последние 50 лет после окончания Второй мировой войны, можно назвать историей успеха. Как я уже упоминала, Европа по сей день смогла сохранить мир. Может быть, мы этого не ценим, потому что мы к этому привыкли, но это очень-очень ценно, нужно иметь это в виду. Также Европа сумела создать общество благополучия, прежде всего экономического благополучия. Конечно же, теперь оно подвергается всяким экономическим кризисам, но все-таки не случайно же новые европейские страны смотрели на Запад именно как на землю обетованную, с экономической точки зрения, на рай консюмеризма. И как можно объединить расколотую память, как те люди, которые имели совершенно разный опыт, совершенно разное отношение к жизни, к человеческому достоинству, как они вообще могут найти общий язык, будучи в Евросоюзе или не будучи в нем, и что такое вообще Европа?

Эти вопросы остаются открытыми, но, несмотря на то что, как думают специалисты, любая память будет национальной, все-таки нужно пытаться создать и транснациональную память. То есть такую память, которая основана не только на каких-то общих сюжетах, которая опирается не только лишь на нарративы героев, тех, кто победил, на «хорошие» примеры, но и на «плохие» примеры. Мы не можем отправить эти «плохие» примеры как бы под ковер, в мусор, а как раз наоборот – мы должны принять свое собственное прошлое и прошлое наших соседей, признавая и коллективную вину нашей этнической группы, делая все это с большим чувством ответственности. То, с чего я начала лекцию, история об армянах и азербайджанцах – это очень болезненная тема, я не знаю, насколько вообще ее можно решить, но я думаю, что в этом и в других случаях нужно приходить к диалогу, признавая не только свою боль, но и боль, трагедию и драму другого. Потому что мы все люди и все имеем право на уважение и собственное достоинство. Спасибо.

img_0034_2013_03_27_web.jpg

А. Б.: Я позволю себе небольшой комментарий, буквально две минуты, чтобы дать всем возможность высказаться. Вспоминая нашу собственную историю, можно сказать, что в Беларуси мы видим интересный случай – здесь два нарратива, память о Холокосте и память о ГУЛАГе, встречаются.

Я считаю, что в определенной степени эти памяти как бы блокированы у нас, но блокированы различными способами. Если, например, говорить о проблеме Холокоста, то в Беларуси есть историки, которые этим занимаются, начали этим заниматься еврейские организации и историки-евреи, кстати. Теперь этим стали заниматься не только они, но при этом удалось пока что защитить буквально только четыре диссертации на данный момент, насколько я знаю. Была, например, не так давно «зарублена» диссертация по истории минского гетто, там на самом деле очень сложная история с этой диссертацией. Для всех, кто интересуется этой проблематикой, можно сделать отсылку к статье Евгения Розенблатта, который фактически первым защитил диссертацию по проблеме Холокоста. Он описывает ситуацию с изучением проблематики Холокоста в Беларуси и указывает на множество аспектов, которые еще не изучены.

Также, я думаю, нас ждет в какой-то степени проблема, которая в Украине сейчас разворачивается, когда нарратив украинского национализма встретился с памятью о Холокосте. В Украине это одна из топовых тем уже несколько лет, потому что, когда пришли немцы, часть украинцев, в том числе и тех, кто принимал участие в национальном движении, участвовали в погромах. И сегодня часть представителей украинской диаспоры в Канаде и так далее ведет настоящие бои за историю, связанные с тем, что вот есть украинский национализм и есть участие некоторых националистов в Холокосте – как это сегодня оценивать? Как найти язык, который смог бы это все объяснить? Вы знаете, что у нас погибло около 800 тысяч евреев, хотя эти цифры все еще нуждаются в уточнении, и к нам привозили убивать евреев из Западной Европы. Есть «Историческая мастерская» на улице Сухой, где можно ознакомиться с какими-то материалами исследований.

Если же говорить о памяти ГУЛАГа в нашем контексте, то сталинские репрессии были топовой темой в конце 1980-х – начале 1990-х. Потом разговор о них как-то постепенно «нормализовался», «нейтрализовался», и сегодня пишут в таком стиле, что «не все было плохо в Советском Союзе, было и хорошо». Репрессии, в общем-то, признаются. Я когда-то просматривал школьные учебники, и там была интересная фраза: «были и репрессии». Но самое интересное – это не признание факта репрессий, а то, о чем говорила Раса, о посттравматическом опыте. Что репрессии сделали с нашим обществом? Имеет ли это значение сегодня, например, в контексте отношений человека и государства? Я думаю, что в беларусском контексте есть масса проблем и с памятью о ГУЛАГЕ, и с памятью о Холокосте, и если бы вдруг внезапно открылись ворота и мы стали чудесном образом политически частью Европы, то в Беларуси возникла бы большая проблема согласования своей версии памяти с тем, что в Европе уже существует. Беларусская версия памяти о Холокосте, о Второй мировой войне и Великой Отечественной войне – тут было бы очень много проблем в процессе такого согласования.

Хотя сегодня интересно то, как немцы и беларусы сотрудничают, как, например, решался вопрос о взаимном присмотре за могилами солдат – это очень интересная штука. И я думаю, что такая попытка транснациональности, попытка выйти за локальные беларусские границы и посмотреть на то, как нас воспринимают, согласовать какие-то версии в истории, наладить диалог, несмотря на травмы – это очень важно для нас. С литовцами, кстати, у нас тоже ведутся бои за наследие Великого Княжества Литовского, историки обмениваются статьями.

Сейчас хотелось бы поблагодарить Расу за содержательную лекцию и перейти к вашим вопросам и комментариям.

Страницы