Пал Тамаш
124  
Лекция18 июня 2013
Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging
В Минске в баре "Кальянная №1" прошла публичная лекция Пала Тамаша "Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging".

Страницы

П. Т.: Инженер рассматривал бы «драйвер», но более пессимистичный инженер рассматривал бы фактически тормоза, ведь нормальный профессиональный водитель говорит, что наиболее важная часть машины – это не газ, а тормоз. Но с другой стороны, если машина стоит, то ты о тормозах не думаешь, тебе газ нужен. Так что, думаю, зависит от ситуации. Есть моменты, когда нужен газ. Есть моменты, когда нужны тормоза. Есть моменты, когда нужен «второй наилучший» вариант, понимание, что ты не умер и не хочешь быть слепым.

Вопрос из зала: То есть ключевым моментом может быть любой из этих шести?

П. Т.: Может быть один из них, зависит от какой-то исторической ситуации, от политического или исторического момента.

Я здесь приведу пример из литературы о том, каким образом создается тропинка. Это сверхупрощение: сначала у нас хаос, мы понимаем, что очень много факторов на нас влияет, но не понимаем, каким образом формируется тропинка и формируется ли она вообще. Скажем, что это предреволюционная ситуация. Все стоит, очень медленно меняется, очень разные мечты у разных групп (интеллектуалов, участников этого процесса). Все это двигается очень хаотично.

Обычно в последних двух десятилетиях в Восточной Европе, по гипотезе, которую я предлагаю для обсуждения, главная проблема заключалась не в том, что там был хаос, а в том, что не думали, что это хаос. Не думали, что есть какой-то скрытый порядок, который нам просто пока не дано понять. Вместо этого был хаос, и мы лихорадочно искали порядок в существующих моментах и всегда выбирали один момент – какого-то политика, какой-то альянс, и думали, что это бифуркация.

Приведу в пример экологическую модель. Есть крупный лес, тайга, я вырубил тайгу, сначала там экологический хаос начинается, кусты какие-то начинают расти, какие-то маленькие деревья. У нас такой кустарник стоит лет тридцать и потом что-то из этого кустарника вырастет в новый лес. Но в этом периоде, моменте, когда еще есть просто кустарник, мы не видим никакого порядка. Мы не можем точно знать, что появится дуб слева, что будет дубовая роща и будет ли это дубовая роща. Но потом это нормализуется.

Проблема новой Восточной Европы заключается не в том, что мы все имеем дело с хаосом, а в том, что мы не знаем, на какой мы стадии – это первая фаза роста или это уже надежная тропинка? Фактически, мы не знаем, тяжело бежать от нашей судьбы или легко. Нам хотелось бы, чтобы это было легко, и не верится, что это тяжело. Снова ответа однозначного нет.

Потом, конечно, мы видим здесь четвертый и пятый период, когда мы открываем пробку, мы мечтаем о том, что пробка удалилась бы, удаляем ее. И не знаем, начинается новый хаос или начинается какая-то организованная штука. Это не главная проблема сегодняшнего дня, но умелое удаление пробки помогает создать ситуацию, в которой не было бы казуса. Речь идет об организационных тропинках.

Сейчас, во второй части лекции, речь пойдет о БУМ (Беларуси, Украине, Молдове), может быть, и Литве. Я предлагаю три группы факторов, которые влияют на «тропинку». Выбираю факторы положительные, факторы отрицательные (мы можем обсуждать, правильно или не правильно они группируются) и факторы амбивалентные.

Мы говорим о 10-х годах XXI века. Наша основная цель – смена порядка вещей. Какие в этом регионе есть положительные моменты, которые улучшают нашу ситуацию? Первое – это то, что я называю «обществом знания», названные мной общества – образованные общества, несмотря на все проблемы. Есть в них мечта, которая заключается в том, что люди хотят получить бумагу об образовании, за это они готовы потеть. Речь идет о меритократии, о том, что твой статус зависит от того, какая у тебя бумажка и о каком образовании. Это не говорит о том, что ты знаешь и чего ты не знаешь. Но есть у тебя хорошая бумажка – и ты наверху, а если бумажка плохая, то ты туда не попадаешь. Для того чтобы получить хорошую бумажку, конечно, надо заниматься мимикрией, социальной коммуникацией, нужен объем каких-то реальных знаний. Есть гарантия того, что совершенно безграмотным ты не можешь остаться. В новой Восточной Европе все-таки осталась не просто какая-то советская мечта о том, что иметь диплом – это хорошо, но мы видим, что люди готовы за это большие деньги платить.

Второй момент
– остался умерший каркас советской социальной структуры. Он мертвый, он не работает, он пустой, но все-таки есть медсестра, есть школа. В школе нет мела и нет доски, но есть школа. В культуре есть концепция того, что «школа нужна». Во многих странах этого нет, а здесь есть следы мертвой инфраструктуры, даже если это остается абстракцией и так далее. Я понимаю, что многим социальным критикам это не нравится, но я занимаюсь Индией и Китаем и понимаю, что преимущества этой зоны несопоставимы.

Третий момент – советский, но и «антисоветский». В советской структуре без поддержки друзей и родственников невозможно было выжить. Просто ты не мог себе ничего купить, от докторской колбасы до новых туфлей, это можно было сделать только через соседей, знакомых, братьев и так далее. Это необычный момент, потому что в индустриально развитых странах, одной из которых была советская страна в 1960–1970-е годы, уже происходит индивидуализация, атомизация общества. Мы можем ругать советскую систему, но она укрепила вот эти сети выживания. Без этих сетей выживания ты не мог бы просто выжить. И конечно потом, в 1990-е годы, помогали родственники из деревни. Сейчас эти сети выживания быстро умирают, выходят из строя и так далее, но все-таки есть свежая память о сетях выживания, которые очень важны для модернизации. Там, где их нет, их нужно создавать.

Четвертый момент – тоже положительный: в этих странах создаются реальные контакты со своими диаспорами. Люди уехали, уехали навсегда. В 1880-е годы с территории сегодняшней Беларуси уехало 300–400 тысяч евреев, в Америку. Они порвали контакты со всем, что здесь. Сегодняшние диаспоры живы.

Можете ругать ваших друзей, приятелей и соратников, которые воспользовались всевозможными западными стипендиями и не вернулись, но они – ваш золотой запас. Они, по идее, являются сетью, диаспорой, в Прибалтике, Польше, Германии. Они являются чрезвычайно активными элементами, возможными положительными источниками изменений. Я, конечно, сюда включаю не только западную диаспору, но и украинскую, беларусскую, молдавскую диаспору Москвы, Санкт-Петербурга. Они тоже являются центрами, важными стыковочными элементами. Получается так, что они не просто возвращаются и становятся лидерами, они – это своего рода интерфейс, стыковка между большим миром и конкретным обществом. Без этой стыковки очень тяжело двигать все общество. Очень важен взгляд со стороны.

Очень часто обновители, реконструкторы, модернизаторы и даже этнические конструкторы – это не мальчики и девочки из деревни, которые мечтают о золотом будущем, а городские мужики, которые уехали из деревни и начинают возрождать родной язык, не живя в деревне. Они городские интеллектуалы, и для них это программа. Один мой друг, питерский антрополог, занимался возрождением одного маленького северного народа, на севере Сибири. И я помню его кейс-стади: их было пару сотен человек, и национальное возрождение началось с того, что один человек, который из этой деревни уехал в город, понял, что потерять эту культуру – это ужасно. Он это понял в городе и стал заниматься национальным, этническим языком. Если бы он не уехал туда, то местное население не чувствовало бы ущерба. Он попал в город и понял, что нельзя забросить свою культуру, и таким образом стал главным двигателем. Мы можем найти в истории национального движения Восточной Европы множество таких примеров.

Юлия Чернявская: Мне кажется, что несколько преувеличено представление о нашем образовании. Я говорю это, как преподаватель с 25-летним стажем. Дело даже не только в том, что оно ухудшается и ухудшается по известным всем причинам, я не буду их называть. Я буду говорить о другом – о том, что как бы мы ни хотели дать знания (мы – энтузиасты, те, которые являются сумасшедшими преподавателями, и те, кто не ушли из преподавания и не могут уйти, больные), студенты не хотят у нас это брать, причем категорически.

П. Т.: Тысячи не хотят, но пяти человекам возможно и нужны эти знания.

Ю. Ч.: Как показывает практика, эти «пять человек» с каждым годом уменьшаются. К сожалению, процесс не таков, каким он предстает. Есть формальное образование, но я скажу совершенно серьезно и честно, а тут есть мои студенты в аудитории, что большая часть моих студентов должна была бы находиться в БГУ советского разлива. Более того, какая-то часть моих студентов явно имеет задержку психического развития. Я не шучу, господа. Это не смешно. Мне с этим приходится работать. Суть в том, что образование действительно платное, за эту корку действительно платят, поэтому у нас нет никакого отбора. Поэтому эти люди не смогут стать гарантией того, как Вы тут сказали, что общество не станет совершенно безграмотным.

П. Т.: Понимаете, я с Вами совершенно согласен, я понимаю Вашу позицию. Я согласен и понимаю, что такой опыт есть. Но я исхожу из того, что я лет восемь каждый год занимаюсь разными программами модернизации преподавания общественных наук в украинских университетах. Сначала в Харьковском университете, потом в Киеве. Я просто вижу, что эти восемь лет на уровне преподавания, на уровне основных курсов, на уровне общей атмосферы, на уровне аспирантов – это был, без сомнения, огромный прогресс за это время. Преподаватели этих университетов говорят о своих студентах таким же тоном и с таким же пафосом.

Юлия Чернявская: Это не пафос, это отчаяние.

П. Т.: Ну пафос, отчаяние. Я с Вами не спорю. Но все-таки на моих глазах появляется группа молодых людей, молодых женщин, знающих английский, уже попадающих в международные школы. Начинают формировать окружение не только у себя в своем родном университете, но и разных постсоветских странах, есть какие-то сети поддержки. На моих глазах появляется вот эта новая среда. Я понимаю, что это не сотни и тысячи, но это есть и этого не было лет восемь назад.

Реплика из зала: У нас как раз лет восемь назад они были.

П. Т.: В последнее время я работаю в Средней Азии. Она меняется коренным образом. В Казахстане появляется большое количество людей, обученных за счет казахских денег, не западных. И тоже можно сказать, что они просто так «гуляли» в Англии два года и так далее, но все равно они выучили английский, знали, что и как, и возвращаются. У них претензии и амбиции, они имеют какое-то представление, как надо жить и так далее.

Реплика из зала: Они не возвращаются.

П. Т.: Они не могут не возвращаться, потому что есть два варианта. Если они уехали и их приняли туда, они получили стипендии, значит, квартира твоих родителей выступает в качестве гарантии: ты можешь уехать, но тогда с квартирой родителей будет плохо. Второй вариант, возможно, очень гендерно нечувствительный получается, но, например, есть богатые девочки, богатые семьи в Казахстане. И девочки могут сами уехать. Люди, которые получают стипендии из восточных стран, – это в основном молодые мужчины.

Женщины едут часто сами, если они из состоятельной семьи, чтобы получить образование, но они возвращаются, потому что, по восточному среднеазиатскому варианту справедливой жизни, если тебе 22-23 и ты не выходишь замуж, то ты старая дева и с тобой что-то плохое происходит, а западноевропейские мужики, если тебе 22-23, твои же однокурсники, тебя не берут. Они возвращаются разочарованные. Так что выбор таков: или возвращаться разочарованными или делать карьеру. И они возвращаются, когда будет возможность. Это золотой запас.

Пятый положительный пункт – с советских времен люди привыкли к мультикультурализму, к тому, что есть разные народы и разные языки. Если во Франции раньше ты был не франкоязычным, то ты был такой диковиной. А сейчас появилось восемь миллионов арабов или пять-шесть миллионов турков, непонятно откуда. А здесь это уже было. Я повторяю, может быть в глазах националистов это ужасно (они считают, что надо говорить только на «нашем» языке, а остальные – гады, чужаки и так далее), но факт остается фактом – мультикультурализм в Восточной Европе обгоняет Западную Европу лет на 10-15.

Следующий блок моей лекции – это отрицательные моменты. Во-первых, то, что я называю имперским синдромом. Причем это не имперский синдром Брюсселя или Москвы. Эти общества Восточной Европы органически находятся в имперском пространстве. Для них имперское пространство не чужое. Неимперское пространство – чужое. Неимперское пространство – это им не понятно. Неимперское – что это такое? И так начинаются долгие обсуждения того, что такое национальное. И когда начинается это обсуждение, то начинается империя. Я повторяю, все эти территории – имперские. И этот имперский синдром – синдром не только элиты. Допустим, условно берем любую африканскую страну, которая была французской колонией. Общество жило традиционным сельским укладом жизни, а элита владела французским, ходила во французские школы, лучшие уехали учиться во Францию. Простой африканец имел какое-то отношение к Французской империи, но не прямое. А здесь к «советской империи» все имели отношение и все, таким образом, имеют определенный набор навыков сосуществования в империи. Одни считают это отрицательным фактором, другие – положительным.

Второй момент – начинается редистрибуция (распределение, разрушение) социального государства. Получается не европеизация постсоветского пространства, а американизация восприятия понятия несправедливости. Если в Западной Европе социальные сети солидарности на уровне коллег, на уровне предприятий существует, то постсоветские элиты в восточноевропейских странах считают, что если мы прогрессивные, то мы должны быть похожи на американцев, а у них нет этих сетей солидарности. Ликвидируются социальные сети очень быстро. Таким образом, теряется чувство локтя. Причем это новое чувство. Если имперское самоощущение – это старое чувство, то чувство потери локтя, потери соседа – это новое чувство.

Третий отрицательный момент – в 1980–1990-е годы изменяется массовое поведение. Об этом можно много говорить, но я подчеркну только один момент. Люди начинают верить только в сиюминутность. Если до 1989–1991 годов было ощущение постоянства, история не двигалась, завтра будет такой день, как сегодня, нет ощущения движения. После 1991-го абсолютизируется движение. Каждая сиюминутность воспринимается как абсолютная штука, которая нам дана навсегда.

Четвертый отрицательный момент, общеизвестный для всех участников, – коррупция как стиль жизни. Миллионы людей говорят, что коррупция – это плохо, но сами участвуют в коррупционных схемах, сетях, они дают и получают и считают это нормальным. Коррупция – это нормально, коррупция – это порядок вещей. А для успокоения западных доноров они говорят, что борются с коррупцией. Но с другой стороны я понимаю, что жить надо, развивать коммуникационные каналы надо, государственные структуры этого не могут делать, а я это делаю, и вот таким образом это становится новой реальностью.

Очень интересно, что если мы для себя, для спасения своей души и для западных доноров говорим о том, что коррупция – это плохо, то мы не начинаем думать о том, как оптимизировать коррупцию, как использовать коррупцию для хороших целей, для оптимизации и модернизации общества и экономики. Как при помощи коррупционных сетей создавать сети доверия. Нам колоссально не хватает сетей доверия. С другой стороны, мы очень хорошо живем в этих сетях доверия: и даем, и получаем. С моей точки зрения, нужно на это смотреть не так, как если бы это страшно, это чума, а так, как если бы это плоскостопие, с которым можно справиться.

Пятый отрицательный фактор – в 1990-е годы почти во всех странах региона, в Украине, Беларуси, Прибалтике шли очень интенсивные процессы ренационализации, национального строительства. Люди пытались разными способами создавать национальные движения, можем называть этих людей патриотами, националистами, но я о другом. Если я смотрю на регион с некоторого расстояния и веду беседу с этими людьми, которые называют себя националистами, то я вижу, что они разочарованы. Их проект завалился. За десять лет новую нацию не удалось построить. Не только в Беларуси, даже в Западной Украине ужасно разочарованы, там тоже не удалось.

Страницы