Пал Тамаш
124  
Лекция18 июня 2013
Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging
В Минске в баре "Кальянная №1" прошла публичная лекция Пала Тамаша "Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging".

Страницы

Проблема заключается в том, где мы создаем границу между нами и другими. Мы создаем нашу державу в виде Галиции, но остается вопрос, куда включить Киев. Я не говорю, что это реалии, я не говорю, что так должно быть, это просто говорит о разочаровании тех, кто мечтал о национальном проекте. Национальный проект не состоялся. И, кстати, не состоялся и в России, и в Центральной Европе, Чехии, Венгрии. Возникает то, что я называю «footprint», тоже экологическое понятие – следы нашей стопы. Эта стопа национального осталась здесь недостроенной. У нас руины недостроенного национального проекта, во всех этих странах в разных формах, в разных вариантах. Кому это нравится, кому нет, я сейчас не об этом. Но факт заключается в том, что жить в руинах плохо. Их надо или достроить, или выбросить, но жить в руинах – это плохо.

Третий блок моей лекции включает перечисление амбивалентных факторов, того, что может быть и отрицательным, и положительным. Новые стили национального строительства просто оставляли эти руины незаконченными. Стабильность незаконченности становится фактом. Речь идет не о долгострое, а о руинах.

Второй пункт
– социальное перераспределение (кто является твердым зерном общества, как исключаются остальные). Это большая тема. Исключается деревня, деревней никто не занимается. В каждом модернизационном проекте, это моя гипотеза, нужны варвары. Ты не можешь быть модерным, если у тебя нет варваров. Во-первых, у тебя нет средств, чтобы все жили «как в модерне», но нужны варвары, чтобы показать, как тебе хорошо. В этом постсоветском варианте варварами становится «деревня», она не модернизируется, люди остаются там, не получают тех благ, которые городские слои населения получают. И с ними не разговаривают, считается, что в обществе с ними разговаривать нельзя, потому что они тогда не будут надежным резервом для власти. Считают, что их не надо просвещать политически. Оппозиция не говорит с ними, так как они не образованы, а оппозиция любит образованных. Власть тоже не говорит с этой деревней, потому что они сидят и голосуют за меня. И это дешевле, потому что если заняться их воспитанием, то это было бы очень дорого. Вместо этого я должен развивать какую-то сложную компанию политическую, чтобы они голосовали за меня. И держать их в таком виртуальном варварстве очень хорошо. Это может в каких-то странах иметь отношение и к религиозным, и к национальным культурам.

Третий двойственный момент, все-таки больше отрицательный, чем положительный, – разрушение сетей солидарности между поколениями. Если ты старше 40 лет и у тебя нет международного признания, то ты не получишь хорошую работу и современную зарплату. Вместо этого развивается солидарность молодых: я даю деньги такому же, потому что я знаю, что реакции такие же. Уничтожается сеть солидарности между поколениями. В Украине звонишь в «скорую помощь» и говоришь, что женщине плохо. Спрашивают, сколько лет. Ты говоришь, 73. Они говорят, да, мы попытаемся, но не приезжают. Это не разовая штука, это очень хорошо описано. Но я говорю не о таких трагических моментах, а просто говорю о том, что поколения разделяются по членству в политических движениях, по доходу, по стилю жизни и так далее. Если ты находишься в этой мини-группе, то все остальные группы тебя не интересуют. Они не твои. Ты не знаешь общества. Ты знаешь только своих и думаешь, что знаешь только своих. Так как нет сетей доверия, ты веришь только своим. Своей возрастной когорте. Молодые – молодым, старые – старикам. Городские националисты городским националистам. И вдобавок есть множество антропологических измерений: если ты будешь ласковым и надежным, и дружеским и милым к своим, то ты будешь со всеми остальными очень груб. Ты их не знаешь. Они для тебя не существуют. Их нет.

Четвертый пункт, тоже амбивалентный – проблема элит. Все думали, что элиты, которые пришли в 1990-е годы, уйдут, так как меняется система, но они не ушли. Те, которые пришли в 1990-е годы, остались и чувствуют себя неуверенно. Они понимают, что их нахождение у власти – это против природы: меняется общество, а ты все еще сидишь там, где сидел. Не обязательно речь идет о руководителе, это целые пласты, целые классы. И не только в Беларуси, но и в других странах. Ты, как часть этой элиты, не уверен, что твоя роль и твое кресло легитимны. И ты все время должен защищать себя. Это элита, которая не конкретного врага боится. Может быть, конкретных врагов нет, потому что они уничтожены. Но это элита, которая боится природы, элита, которая боится истории, которая знает, что природа и история работают против нее.

Пятый пункт – то, что я называю эффектом лагуны. Может быть, коллеги, с которыми я встречался в ЕГУ, это понятие уже слышали от меня. Главная периферия Европы – это Россия. Россия все еще сильная, все еще поставляет газ и нефть. Все еще есть атомное оружие. Но она уже не является исключительным главным источником опасности, которым она была для среднего европейца последние 200 лет. Таким источником психической опасности является район Средиземного моря, перенаселение арабских стран и выезд арабских и турецких миллионов людей в страны Европы. Разница в ВВП четырехкратная между северным и восточным берегом Средиземного моря, а демографический рост юга примерно в шесть раз больше, чем севера. Север в шесть раз богаче юга, а юг в шесть раз больше развивается демографически, чем север. Это главная линия фронта. И в ближайшие 20-40 лет вся идентичность Европы связана именно с этим. В результате восточная периферия Европы теряет свое значение и не интересна, никому не нужна. Не потому, что Украина или Беларусь – недостаточно зрелые страны, а потому, что они были буферными территориями между Европой и Россией. Но если Россия не нужна, зачем Европе эти буферные территории? Соответственно, эта зона превращается в геополитическую лагуну, но она не глубокая. Маленькие ветры могут создавать большие волны, но вода не глубокая. А люди, элиты внутри лагуны все еще думают, что они рыбы или рыбаки.

Разрешите в заключение перечислить какие-то специфические факторы. Как это выглядит? Таким образом, возьмем для начала пять положительных факторов, о которых я говорил (социальные сети, меритократия и так далее), как это работает в Беларуси, Украине, Молдове. Может быть, вы со мной будете не согласны, но я считаю, что в Беларуси уровень меритократии высок, все-таки эта инфраструктура разрушилась меньше, чем в Украине или России. Все еще работают персональные сети. Зато диаспора слабее развита, чем скажем, в Украине или странах Балтии. И нет опыта мультикультурализма, потому что поляки уехали, евреи уехали, другие умерли. Люди говорят на двух языках – это очень однородное общество.

Смотрим на отрицательные факторы. Имперский синдром Беларуси очень высок, а мечта быть Америкой очень низкая. Массовые движения и реакции 1980-х годов были очень низкими, потому что очень быстро стабилизировалась новая власть. В Молдове, где нет государственности в современном смысле этого слова, страна расчленена фактически на 2-3 государства: одни себя считают румынами, другие вообще не знают, кем себя считать. В этом плане все очень стабильно. То, что вы считаете невыносимым в течение последнего двадцатилетия, на самом деле это важный источник модернизации. Вы меньше разрушали какие-то факторы, которые разрушены в России, Украине, Молдове. В каком-то смысле потенциал «прыжка лягушки» в Беларуси есть. Коррупция средняя, никакого сравнения нет с Украиной, где ты платишь очень многим. Причем платишь разные суммы и не остаешься защищенным. Ты платишь и остаешься уязвимым. Как я понимаю, если в Беларуси ты платишь, то ощущаешь себя защищенным. Тут платим чиновнику, полицейскому, государству, и ты больше защищен, чем за такую же сумму в Украине, где ты платил разным людям, разным структурам, они воюют между собой очень интенсивно и ты становишься жертвой воины между ними.

Национальное строительство в Беларуси – в руинах, но они менее выражены, чем в Украине. Зато практики включения и исключения, в том числе искусственная варваризация деревни, очень высоки. Распад солидарности поколений средний. Ощущение пребывания в «лагуне» – средней сложности, Беларусь всегда была лагуной, и поэтому люди здесь знают, что они этим являются. В Украине люди не знают, они думали, что они крупное европейское государство, что они будут самостоятельным игроком, и были разочарованы, когда их не взяли в Евросоюз. В любой дискуссии, в которой я принимал участие, мне задавали вопрос, почему Европа нас не любит. У вас хоть нет сомнения в этом вопросе.

В заключении я перечисляю несколько факторов, которые я называю «придуманными специфичностями (особенностями)» Беларуси. Если вы будете не согласны, буду очень благодарен за критические комментарии.

Первое: то, что происходит в Беларуси, я называю экстремальным градуализмом. Вспомним 1990-е годы. Было два лагеря реформаторов: были, например, реформаторы, которые думали, что они должны делать все ступенчато, маленькими шагами и тогда не будет так больно, потому что главное – чтобы люди пережили как-то это дело, научились бы жить в новых условиях. Например, такими реформаторами были венгерские консерваторы. И были градуалисты, или, одним словом, шокотерапевты.

Надо сказать, что в ситуации все же хирурги выигрывали. Те страны, которые делали хирургические вмешательства, быстрее все пережили. Есть теоретические объяснения этому, например, китайцы это изучали и пришли к тому, что надо хирургией заниматься. В 1980-е годы это было темой – хирургия или не хирургия, как это сделать. И есть многие страны с градуализмом разного ранга. То, что я называю экстремальным градуализмом в Беларуси, означает, что реформы растянуты на многие десятилетия. Ничего не закончено, шаги были сделаны необдуманные, все это еще живет, и можно сказать, что это очень плохо. Можно сказать, что это специфика и не давать никакой оценки.

Люди, с одной стороны, привыкли к терапии, вырабатывали какие-то реакции, менялись лекарствами с соседями, принимали лекарства от мамы, может быть, поможет. И это не помогло, и то не помогло. Что самое отрицательное в этой ситуации, если дать очень осторожную оценку, так это то, что люди не испытали на себе хирургии, не знают, что такое хирургия, не знают, что такое очень больно. Не знают, что это будет не освобождение, не спасение, а для сотен и тысяч людей это будет мучение, потеря работы и так далее.

Второе
– не было шоковой терапии, нет опыта от шока, и я думаю, что без этого нет модернизации.

Третий пункт
, более положительный, или, если хотите, более отрицательный. Когда в 1990-е годы начались реформы, во многих странах был реальный голод. Была гиперинфляция. Соответственно, все население выступало за реформы. Левые, правые, коммунисты – никто не хотел жить с зеленым горошком, который только и был в польских магазинах, все хотели жить в нормальном потребительском обществе. Таким образом, не было системной базы для сопротивления реформам. В теперешней Беларуси, слава богу, многое есть, и, соответственно, если появляются хирурги, многим это не нравится. Людям здесь не понравится шоковая терапия, а без шоковой терапии нет «лягушачьего прыжка».

Страницы