Полона Фрелих
54  
Лекция22 июля 2013
Европейские СМИ в период экономического кризиса
Как экономический кризис влияет на европейские СМИ? Почему Европейский союз все больше напоминает Беларусь? О чем спрашивают у кресла Эдварда Сноудена? Эти и многие другие вопросы Полона Фрелих обсудила с посетителями "Европейского кафе".

Страницы

Полона Фрелих: Поскольку мы находимся в «Европейском кафе», моя лекция будет немного провокационной: в «Европейском кафе», наверно, все уважают Европу, но мой тезис заключается в том, что Европа выглядит раем только извне. Если ты там живешь, то в последнее время из-за кризиса Европа превращается в ад.

Мой тезис также в том, что Европа превращается в Беларусь. Наверное, для вас это утверждение – большая провокация. Я хочу, правда, сказать, что это не мой тезис. Когда я в прошлом году приехала в Беларусь, я брала интервью у Андрея Егорова из Центра европейской трансформации. Он сказал, что беларусская модель – авторитарная модель – выжила даже во время глобализации в эти 20 лет и что она распространяется по всему миру, уже достигнув России. С этим я согласна, потому что я с 2007 года работаю в России, и процессы в Беларуси и России отличаются только в каких-то деталях. То же самое происходит и в Украине, а во время кризиса эта авторитарная модель привлекательна даже для европейских государств – правда, не для народа, а для правителей.

Второй человек, который высказывал такое мнение, – это известный всем словенский философ Славой Жижек. В прошлом году он приехал в Россию читать лекцию и сказал: когда он будет смотреть, как будет развиваться современный мир в будущем, он не будет смотреть на Западную Европу, потому что Западная Европа уже деградирует. В Западной Европе нет больше ничего интересного, он будет просто смотреть на Россию, весь мир потихонечку превращается в Россию. Например, возникает дикий капитализм с маленькими гетто свободы (как, например, бар «Ў» в Беларуси). Я буду рада услышать ваше мнение.

Мой первый аргумент заключается в том, что в Европейском Союзе деградирует «четвертая власть», СМИ. Посмотрим на причины. Первый пример – это Греция. Наверное, вы слышали, что греческие власти под давлением Европейского Союза хотели закрыть общественное телевидение. Я не знаю, как в Беларуси представляют понятие «общественного телевидения». У нас это просто телевидение, которое финансируется самими зрителями, это один из самых элементарных институтов демократии. Если власть закрывает общественное телевидение, это значит, что есть проблемы с демократией. Конечно, понятно, что власти всегда делают попытки уменьшить свободу слова, свободу прессы и под предлогом большого кризиса они сейчас нашли возможность это сделать. Большой резонанс возник по всей Европе. И везде были протесты, чтобы этого не случилось. Теперь достигнут некоторый мораторий, но никто не знает, что будет дальше.

Но если это происходит, это значит, что мы будем зависеть от современных Рупертов Мердоков, которым важен только прибыль, выгода и вообще не важна качественная информация, не важна демократия, а важны только коммерческие цели. Я сама из Словении, и когда произошли события в Греции, словенские журналисты сразу вышли на улицу в поддержку журналистов из Греции. Я думаю, что это говорит о том, что в Европейском Союзе до сих пор существует такая солидарность. Это хороший знак. Я не знаю, как в Беларуси, но в Словении ситуация такова, что большинство журналистов сейчас очень незащищены, потому что ни у кого нет постоянной работы, все работают как фрилансеры. Как это в Беларуси?

Комментарий из зала: У нас наоборот. В основном журналисты имеют постоянное место работы. Фрилансерам тяжело зарабатывать, потому что гонорары у журналистов небольшие. Пару лет назад журналисты могли получить в Беларуси за материал 100 долларов, это в принципе была нормальная цена. Я говорю о печатных СМИ.

П. Ф.: Вы знаете, что в Западной Европе большинство журналистов работает как фрилансеры. Я знаю ситуацию в России. Все закрывают корреспондентские пункты, потому что это слишком дорого, все просто покупают сюжеты у фрилансеров. В Словении возникла такая циничная идея, мне кажется, – журналистов хотят превратить в чернорабочих: из-за кризиса несколько работодателей решили создать агентства, которые будут нанимать этих журналистов, а потом они будут оплачивать им только работу посуточно. Представляете, что это значит? Если журналист плохо оплачиваем, то у него нет никакой социальной защиты, и он не может говорить о демократии, о свободе слова. Это большая деградация профессии.

Чтобы вы не думали, что я только с плохими новостями пришла на лекцию, я скажу, что из кризиса всегда тоже возможно извлечь новые уроки и сделать выводы. В этом смысле большой шаг среди европейских стран сделала Испания, потому что в медийной сфере там произошел самый большой кризис: закрыли 70 изданий, уволили 9 тыс. журналистов. И эти уволенные журналисты просто решили создать газету, которой владеть будут журналисты и читатели. Я думаю, что это очень хорошая модель для будущего, потому что они просто могут писать на любые темы. Там нет никакого коммерческого давления, нет политического давления. И они тоже решили, что если не будет выгоды, у них будет кооператив, они будут решать, просто вложатся в распространение газеты и смогут прибыль потом поделить между собой.

Хочу рассказать еще одну историю о деградации журналистики. Но перед этим у меня вопрос к вам: какой народ Европы является самым уродливым и самым красивым?

Вопрос из зала: Как понять «уродливый»? Внешне?

П. Ф.: Внешне и вообще. Я согласна, что формулировка некорректная. Если верить этой газете «European rightly», страницу которой вы видите на слайде, самые уродливые в Европе – жители Великобритании, а самые красивые – словенцы. Эта газета, в которой опубликовали опрос, выглядит как настоящий news-сайт, согласны? Новость из этого издания стала расходиться, в Словении почти все издания написали серьезные статьи о том, что словенцы самые красивые, а британцы самые уродливые. Под этой информацией было написано – «студия Евростат». Я потом посмотрела, проводил ли «Евростат» такое исследование, и сразу стало ясно, что это фальшивый сайт, такого не было.

Несмотря на то, что я написала статью, что эта информация – бред, после моей статьи еще несколько словенских изданий написало опять об этом сравнении. Для словенцев это было очень приятно, потому что очень много рейтинговых агентств снизило финансовый рейтинг Словении, и у нас не было уверенности в себе. А потом появилась эта информация – ах, хорошо, может быть, у нас плохая экономика, может быть, у нас политический кризис, но мы крутые, мы самые красивые в Европе.

img_7433.jpg

И потом еще одна история из этой же области непроверенной информации – о том, кого бомбить за теракт в Бостоне. Вам, наверно, об этой истории известно, в информационных сообщениях перепутали Чехию и Чечню, и это было везде в «Фейсбуке» как вирус. Это пошло из «Daily Currant», издания, которое публикует фальшивые новости, и никто не проверяет эту информацию. И потом это как вирус распространяется по всему миру. Я думаю, что это очень безответственная журналистика, если ты просто печатаешь то, что написано в другом издании, хотя мог бы проверить.

Еще одна актуальная тема, о которой я хотела бы спросить, – социальные медиа полезны или вредны для традиционных СМИ?

Реплика из зала: Полезны как источник, вредны как конкурент.

Реплика из зала: Это просто инструмент, вообще не бывает вредных инструментов.

Реплика из зала: По поводу того, что Вы сказали, что сейчас происходит в Интернете, когда ссылаются на непонятные источники: собственно, социальные сети и могут быть таким источником, из которых непроверенная информация исходит, и в итоге данная информация вредит. В вашем примере о том, что британцы самые уродливые, эта информация могла бы навредить отношениям Словении с Британией.

П. Ф.: Я согласна с вами, потому что иногда никто не задает важных вопросов. Например, весь мир спрашивает, где скрывается Эдвард Сноуден, но никто не спрашивает, что делали американцы, о чем говорил Сноуден, а как раз это и есть настоящая тема. Я думаю, что это очевидно.

Но я хотела сказать о «Твиттере» и других социальных медиа. Недавно в Москве произошла, я бы сказала, комедия. Вы слышали о твиттер-аккаунте, который был открыт на имя кресла Сноудена в самолете? Много журналистов поверило одному анонимному источнику, купило билеты и полетело на Кубу, желая обнаружить Сноудена, но в самолете никого не оказалось. Я думаю, что эта история о Сноудене говорит о том, что такая «инстант»-журналистика вообще не серьезна. Перепечатывать анонимные источники – что мы от этого имеем? Или читать о том, что Сноуден уже шесть часов находится в «Шереметьево». Это релевантная информация, на ваш взгляд?

Ответ из зала: Это зависит от специфики СМИ, специфики издания. Если ему нужна популярность, которую видят в том, что размещается каждый день новость, изданию важно, чтобы сайт читали. Многие добавляют «клубничку» – как такую пикантную подробность, чтобы все почитали, чтобы появилось сто человек, которые посетили наш сайт, а вот на следующий день мы сделаем нормальную новость. Пойдет журналист, посетит событие, напишет репортаж.

Лев Кривицкий: Пусть лучше будет больше ложной информации, чем вашу информацию будет какой-то чиновник проверять и будет достоверную информацию выбрасывать.

img_7436_0.jpg

П. Ф.: Возвращаясь к социальным медиа, задам еще вопрос – как сделать противогаз из пластиковой бутылки? Это такая проблема, которую я наблюдала, например, когда начались большие протесты в Турции, такую информацию вы могли просто найти везде в «Фейсбуке». Я не против активизма, но я думаю, что это проблема, когда журналистика превращается в активизм. Очень много журналистов в Турции, кстати, и наш корреспондент, писали об «освобожденной площади Тахрир» – они просто превратились в активистов. Мне кажется, что мир журналистики, медийное пространство, таким образом превращается в набор высказываний – «кто не с нами, тот против нас». И у меня вопрос к вам: как вы думаете, превращает ли кризис журналистов в активистов? И что это значит для журналистики? Это, на ваш взгляд, хорошо или плохо? Я думаю, что в Беларуси произошло то же самое.

Ответ из зала: Это очень плохо. Журналист сам по себе – это человек, который является определенным рупором мнений. Вот пример только что звучал из зала, что лучше напишем такую непроверенную информацию, чем услышим только комментарий чиновника. Я думаю, что журналисты согласятся, что должно быть несколько мнений: ты берешь одно мнение, берешь второе мнение. И у тебя несколько мнений. Когда же журналист старается одну позицию представить, то это нехорошо.

Л. К.: Журналист должен свою позицию, а не чиновника высказывать.

Реплика из зала: Есть позиция у журналиста: почему я должен говорить, что это плохо, и не брать чужое мнение? Я поступаю так же, как чиновник, если так делаю.

Л. К.: Потому что рядом будет другой журналист, который выскажет другое мнение, а читатель выберет, какое мнение объективное.

Реплика из зала: Он не должен свое мнение высказывать, а должен собирать мнения экспертов.

Вадим Можейко: Это признак небольшого профессионализма, хотя, тем не менее, понятно, что у сайтов, которые публикуют или целиком фальшивые новости или, как на сайте той же «Хартии’97», есть своя целевая аудитория. Некоторым нравится, когда пишут ангажированно, дают непроверенную информацию и сгущают краски. Конечно, с точки зрения профессиональных стандартов эти СМИ высокой оценки не заслуживают. Но если кто-то готов публиковать эту информацию, а кто-то готов читать, то нет смысла вводить какую-то цензуру и запрещать. Если кому-то это нравится – ради бога.

Л. К.: Если журналиста заставить высказывать не свое мнение, то это будет уже не журналистика, а пропаганда.

П. Ф.: Это будет газета «Правда».

Реплика из зала: Радио «Свабода» собирает несколько мнений, поэтому это более качественная журналистика, чем та же «Хартия’97».

img_7446_0.jpg

П. Ф.: Я думаю, что здесь разные мнения бывают. Но, например, во время кризиса в 1938 году, я думаю, журналист тоже должен был принимать решение – «я на этой стороне или другой», и очень много людей отправилось воевать в Испанию. Они участвовали в боях и там писали. Не знаю, может быть, во время кризиса человек должен определиться. Может быть, есть два варианта, например, англо-британский тип журналистики, в которой собирают одно мнение, потом мнение «против» и мнение читателя. А может и нужно быть более ангажированным, я думаю, есть два варианта.

В. М.: Просто есть ситуации, когда не нужно доходить до крайностей, не надо доходить до абсурда и отказываться от своего мнения, где оно очевидно абсолютно.

Реплика из зала: Но ты должен дать человеку возможность высказаться.

Реплика из зала:
В Беларуси проблема: есть пропаганда, а есть активизм, такая контрпропаганда.

П. Ф.: Я думаю, что в авторитарных обществах всегда так. Когда пропаганда очень жесткая, журналистика превращается в активизм, потому что другого выхода нет.

В. М.: Другой выход есть, можно оставаться профессионалом. В Беларуси есть «Хартия’ 97», контрпропаганда, и есть нормальные журналисты, нормальные и более-менее объективные материалы. Те же радио «Свабода», БЕЛАПАН дают такие материалы.

П. Ф.: А, например, «Наша Ніва»?

Ответ из зала: Вы говорите о социальных сетях, а на «Нашай Ніве» я часто вижу, что берется какая-то новость из социальных сетей и потом просто перепечатывается. Или баннеры с красавицами размещаются.

П. Ф.: Это уже коммерциализация.

Ответ из зала: Надо отличать печатную версию «Нашай Нівы» и сайт. Сайт абсолютно другой по формату.

В. М.: Надо понимать, что если на «Нашай Ніве» не будет баннеров, то рано или поздно «Наша Ніва» закроется из-за отсутствия денег.

Реплика из зала: Или там появляется рубрика «Каханне»…

Реплика из зала: Што дрэннага ў тым, то на беларускай мове можна пачытаць пра каханне, пра секс, пра розныя рубрыкі. Камусьці спадабаецца каханне, камусьці палітыка. І што такога, што на беларускай мове раптам загаварылі пра секс і каханне?

Реплика из зала: Вы пайшлі ў іншы бок. Мне ўсё роўна, на якой мове. Я кажу пра тое, што там магло б быць больш інфармацыі, якая тычыцца культуры і якой не хапае.

П. Ф.: Вообще никто еще не высказался по поводу моей провокации на тему того, что Европейский Союз становится все более похож на Беларусь. Я знаю, что европейские СМИ невозможно сравнить с беларусскими, но все равно, как вы думаете, есть ли что-то общее? Есть ли у вас общественное телевидение?

Ответ из зала: Для нас общественное телевидение – это государственное телевидение.

П. Ф.: Везде в Европе есть общественное телевидение, например, Би-би-си.

В. М.: Если общественное телевидение в Греции настолько нужно всему народу, то я думаю, всему народу не будет сложно перечислять деньги на зарплаты журналистам.

П. Ф.: Они это уже делали, но если государство говорит, что просто мы закроем телевидение, то что можно сделать? Можно просто пойти на улицу и протестовать. Но все равно вы думаете, что в Европе это очень просто делать. Конечно пойти и протестовать проще, чем в Беларуси, но все равно есть ограничения, когда невозможно. Например, когда протесты в Словении прошли возле парламента, то все было закрыто. Это значит, что в Словении, Греции, Испании, когда идут эти протесты, они идут в каком-то гетто и ты можешь говорить что хочешь, но власть не будет делать то, чего мы хотим. Захотят закрыть общественное телевидение – они так и сделают.

В. М.: Просто такое ощущение, что греки все хотят его смотреть, но никто не хочет за него платить и хотят, чтобы заплатил кто-то еще. И такой плохой Евросоюз не хочет давать никаких кредитов, поэтому плохой.

img_7456_0.jpg

Л. К.: Я думаю, что если бы закрыли БТ, то никто не сказал бы, что это покушение на свободу слова.

П. Ф.: Греческое общественное телевидение финансируется государством. Но там государство не имеет права голосовать. Они просто дают деньги для поддержки свободы слова и все, и там есть органы, которые решают, что они будут публиковать. Поскольку они критичные, на телевидении, из-за кризиса греческие власти решили, что его возможно закрыть.

Страницы