Полона Фрелих
54  
Лекция22 июля 2013
Европейские СМИ в период экономического кризиса
Как экономический кризис влияет на европейские СМИ? Почему Европейский союз все больше напоминает Беларусь? О чем спрашивают у кресла Эдварда Сноудена? Эти и многие другие вопросы Полона Фрелих обсудила с посетителями "Европейского кафе".

Страницы

Л. К.: А Вам известен такой журнал «Newsweek» в России? Это прекрасный журнал. Почему он исчез из Беларуси? Может быть, Вам известно, почему его закрыли? Я получал оттуда всю необходимую информацию.

П. Ф.: Не знаю, надо у Лукашенко спросить.

Вопрос из зала: Вы говорили, что фриланс для журналиста означает то, что люди не защищены в этой ситуации. Но с другой стороны почему человеку проще все-таки работать фрилансером? Может быть, имея определенную мысль в голове, он может сразу же бросить ее нескольким изданиям? Работая в одном издании, в любом случае приходится как-то подстраиваться под политику именно этого издания?

О. Ш.: В 20 лет, наверно, хорошо быть фрилансером. В 30 лет, наверно. А вот к 50-ти… Нет социальных гарантий.

Ответ из зала: Ладно, я проработаю всю жизнь в одной газете и получу под конец жизни 120-130 долларов. Какая разница? Я могу работать дальше фрилансером.

П. Ф.: Я могу привести в пример себя. Я корреспондент, у меня постоянная работа, но у меня есть друзья, которые в Москве работают фрилансерами. Им сейчас очень сложно продавать сюжеты про Россию, потому что Россия – «стабильная» страна, ничего такого там не происходит: нет больших протестов, нет никакой политической нестабильности, поэтому они там сидят, и ничего у них нет. Поскольку у меня постоянная работа, моя газета заинтересована в том, чтобы я писала, то я всегда в форме, я слежу за темой. Если как журналист ты месяц не печатался, то это уже деградация. Моя газета может меня финансировать, например, мою поездку в Беларусь. Если бы я не приехала сюда, я бы смотрела на ситуацию в Беларуси через какие-то стереотипы… Когда я первый раз приехала сюда, я была так удивлена, потому что ожидала, что здесь репрессии происходят прямо на улице. Если ты скажешь «Лукашенко», то тебя сразу посадят в тюрьму. А я приехала и увидела, что это нормальная, даже более европейская страна, чем Россия. Это очень важно, чтобы журналист был на месте событий, а не перепечатывал новости из англоязычных агентств. У всех агентств есть одно мировоззрение, западное, англо-американское.

Реплика из зала: Чаще всего новостным агентствам не важна качественная информация, проверенная, им важно, чтобы просто наполнялся какой-то контент, была прибыль, такой желтенький контент.

П. Ф.: Нет, это просто сенсация, и все, например, будут иронизировать по поводу Путина, потому что это продается. Может быть, иногда Путин и что-то хорошее делает. Я думаю, что нет «черных» или «белых» правителей. Есть правители, которые делают что-то хорошо, а что-то плохо. Надо судить о человеке по тому, что он сделал. А Запад всегда создает негативный сюжет о Путине.

В. М.: Если в газете будут постоянно писать, что Путин убивает собак или ест детей, то никто эту газету в скорости не будет покупать.

Реплика из зала: Будет.

В. М.: Ну если людям не важно, то тогда и ладно.

П. Ф.: Но это очень циничный взгляд на журналистику. Я думаю, что журналистика должна писать о том, что есть, что существует.

В. М.: Именно поэтому мы с Вами не будем работать в такой газете никогда, но если кому-то очень хочется, то разве было бы демократично запретить ему это делать?

П. Ф.: В Словении существует, например, суд, и если ты публикуешь неправду, то можно обратиться в суд. Если ты поступаешь правильно, этично, я думаю, что тоже есть какие-то стандарты журналистики, как в медицине. Например, если у человека заболела рука, то что, ее сразу отрезать?

В. М.: Но есть всякие народные целители, старушки, которые делают заговоры, которые абсолютно антинаучные, но есть на это спрос. Вы не вправе это запретить.

Реплика из зала: У них нет диплома медицинского.

П. Ф.: Поэтому они и не должны соблюдать профессиональные стандарты, а если ты занимаешься журналистикой, то ты должен соблюдать определенные правила. В Беларуси каждый человек может практиковать журналистику. Вопрос еще о блогерах. Я думаю, что это очень вредно, потому что сейчас везде распространяются блоги, все люди превращаются в журналистов. Я думаю, что это очень плохо для журналистики, потому что у блогеров никакой ответственности нет.

Л. К.: Я с Вами не согласен. Очень хорошо, что каждый может превратиться в журналиста, потому что читателю предоставляется огромный разброс мнений и огромное разнообразие. Если начнут запрещать желтую прессу, хотя я не очень люблю желтую прессу, то под желтую прессу попадут те издания, которые не любит правительство. И это говорит о том, что журналистика должна быть разной, она должна поддерживать конкурентоспособность. А это очень нелегко, в связи с изменением читательской массы, которая очень мало читает, которая выбирает далеко не самые лучшие материалы и в результате серьезные издания вынуждены брать где-то спонсорские деньги, а спонсоры, давая деньги, всегда хотят «заказывать музыку». В этом проблема, в читателе, не только в журналистике.

Вопрос из зала: Значит кризис мировоззренческий, Вы хотите сказать?

Л. К.: Да, мировоззренческий кризис. И не только в России и Евросоюзе. Наша задача заключается в предоставлении и в газетах и массовому читателю и элите каких-то новых мировоззренческих ориентиров, которые могли бы им помочь выйти из этого кризиса.

П. Ф.: Я думаю, что это вариант кооператива, когда газета взаимодействует с читателями, – это хорошая идея.

Л. К.: Думаю, что такое мировоззрение уже наступает, я это мировоззрение уже назвал секулярным гуманизмом.

Реплика из зала:
Это хорошо? когда человек высказывает свою позицию, отлично, но когда выходит информация о том, например, что Путин умер....

П. Ф.: Например, о смерти Манделы три издания написали…

img_7481_0.jpg

Л. К.: Ну и что? А рядом существуют серьезные издания, существуют критики, которые сразу же, как только это вышло, напишут, что это не так.

Ответ из зала: Критиков будет читать определенная целевая аудитория, у которой достаточно высокий уровень образования, а Вы же сами говорили, что у нас все-таки кризис. Большинство людей не будет читать серьезную прессу.

В. М.: Нельзя заставить людей читать какие-то другие, якобы более объективные СМИ.

П. Ф.: Я просто хотела сказать, что блоги – это не журналистика, а просто развлечение. Или активизм. Невозможно сказать в случае с блогами, что есть настоящая информация, что плохо. Я думаю, что нужно какие-то стандарты поставить, потому что если так будет, то невозможно верить больше ничему. И надо образовывать читателя и зрителя, это очень важно, но никто этого не делает.

О. Ш.: Это еще и проблема развития технологий.

Л. К.: И потом очень многое в этом мировоззренческом кризисе связано с тем, что элита постепенно потеряла свое влияние на массы. В плюрализме всегда есть возможность выловить ту информацию, которая действительно заслуживает того. Но преодоление мировоззренческого кризиса – это в первую очередь дело интеллектуальной элиты. Это дело философской, художественной, политической элиты. И я думаю, что если в стране есть сильная элита, то мировоззренческий кризис очень эффективно можно преодолеть.

П. Ф.: Я с этим не согласна, потому что если ты хочешь информировать людей, то у тебя должны быть для этого какие-то средства. Это значит, что ты должен владеть коммуникационным каналом, телевидением, должен иметь много денег. Если Вы что-то хотите сказать, то Вы не можете сравнивать это с возможностями, которые есть у Лукашенко. Он всегда может пойти на общественное телевидение, высказаться, и его будет смотреть 100% беларусов. Если Вы здесь в баре «Ў» что-то говорите, то вас не услышат.

О. Ш.: И в чем выход?

П. Ф.: В общественном телевидении. Поэтому я думаю, что очень трагично то, что произошло в Греции.

Вопрос из зала: У меня вопрос, касающийся печатных носителей. Сейчас многие уходят в Интернет и отказались от печатных версии. Насколько в Словении актуальны печатные версии газет?

П. Ф.: Но я думаю, что печатные издания всегда будут существовать, потому что, например, у меня есть «Киндл», я читаю книжки, может быть, на «Киндле», но более приятно взять книжку в руки и читать. И газеты то же самое.

О. Ш.: Какие у вас тиражи?

П. Ф.: У нашей газеты – 50 тысяч. Она ежедневная. Она самая старая, с 1950-х годов. Раньше был тираж 100 тысяч, но в течение 10 лет упал наполовину. Но наша газета самая массовая по тиражности.

О. Ш.: А насколько развиты региональные СМИ?

П. Ф.: Довольно развиты. Словения очень маленькая, 2 млн людей, и для медийного бизнеса это очень плохо. Невозможно выжить, если нет хотя бы половины этих людей, которые покупают твою газету. Я думаю, что у нас больше газет, чем надо. Потому что у нас есть пять общесловенских газет, но я думаю, что место реально есть для одной. И несколько региональных, но я думаю, что региональные СМИ должны остаться, у них есть своя публика, свои читатели.

Я думаю, что мир вообще развивается сегодня так, что людям более интересны локальные новости. И это плохо для журналистики. Наша газета закрывает корреспондентские пункты везде, потому что нет интереса к международным новостям. И это не только в нашей газете, это во всех западных СМИ. Например, из Москвы в этом году уехало много журналистов. Вы знаете, что у Германии большой интерес к России всегда был и будет. Но ряд немецких газет закрыл свои корпункты, потому что никому не интересно, что происходит вокруг, кроме внутренних новостей. Вы это чувствуете? Европейский Союз раньше очень много внимания уделял Беларуси. А сейчас, наверно, Европейский Союз превратился в какую-то старую даму, которая занимается своими многочисленными проблемами.

О. Ш.: И раньше к Беларуси было мало внимания, поэтому мы не заметили.

Реплика из зала: Корпункты закрывают из-за того, что мало денег, или потому, что мы не интересны западной прессе?

П. Ф.: Я думаю, что есть связь.

О. Ш.: Полона, это ведет к проблеме общеевропейской публичности? Если каждый интересуется локальными новостями…

П. Ф.: Как я ранее и говорила, не нужно идеализировать Европейский Союз. В Словении так было: когда мы в 2004 году вступили в Евросоюз, у нас была эйфория, а сейчас, поскольку у нас такой кризис, вообще наоборот, все ищут внешнего врага и этим внешним врагом стал Европейский Союз. Это не только Словения. Так и в Испании, и в Британии. И есть уже высказывания о том, чтобы просто выйти из ЕС. У нас даже началась большая ностальгия по Югославии, хотите верьте, хотите нет. Это было тоталитарное государство, но все равно… Недавно у нас был праздник, 25 лет независимости. Что можно было увидеть на улице? Там не было европейских флагов, там были красные звезды. Я думаю, это многое говорит про идеализацию, и нужно реально смотреть на государство, которое тебя привлекает, иначе будет большое разочарование. И самое обидное, что поколение, которое родилось после развала Югославии, считает это ностальгией, но они не знают, что были какие-то репрессии, что это было тоталитарное государство. Они говорят, что «это было социальное государство, там все было бесплатно». И это говорят молодые люди, которые не жили там!

img_7487_0.jpg

Еще есть проблема для маленьких государств, она заключается в том, что есть в Европейском Союзе страны первого ряда и второго. Есть просто страны, которые теряют свой суверенитет из-за Европейского Союза. Есть какой-то диктат Европейской Комиссии. Например, у нас кризис, и, думаете, мы сами будем решать, как выйти из этого кризиса? Конечно, нет. Нам просто Брюссель говорит, что вы должны продать такие и такие предприятия. И я думаю, что, несмотря на разницу между тоталитаризмом и демократией, Европейский Союз очень похож на Советский Союз.

В. М.: Вопрос в том, смогут ли граждане Евросоюза или, например, Словении, демократично инициировать референдум по выходу из ЕС и посчитать голоса, и если они все-таки могут, то это не Советский Союз, где Литва или Латвия не могли этого сделать.

П. Ф.: У греков уже была такая инициатива.

В. М.: Но им же тогда кредита не дадут. Греки хотели, чтобы им дали деньги и не решали, как их тратить.

Реплика из зала: Кредиты дают, чтобы выплатить долг греческих банков, а не выплатить зарплаты бюджетников. Здесь ситуация совсем иная, и сравнение с Советским Союзом не работает. Это даже хуже. Здесь греческий народ абсолютно в сторонке находится и нервно курит.

Реплика из зала: Здесь еще проблема в перспективе. Конечно, словенцы, когда вступали в Евросоюз, думали, что завтра наступит счастье. Но для того, чтобы достичь этого счастья, нужно пройти очень тяжелый период реформ.

П. Ф.: Вы знаете, о Словении говорили, что это самая хорошая страна, которая поступила в Евросоюз, и у нас эта эйфория продолжалась десять лет, и из-за нее мы ничего не сделали. Мы просто брали дешевые деньги из Европейского центрального банка, строили дома, и потом все рухнуло.

Реплика из зала: Я не был в Словении, но был в Польше. Я был там пять лет назад и был в этом году, и Польша очень изменилась. За эти пять лет в Польше столько появилось табличек с надписью «Это финансируется Евросоюзом», начиная от дорог и заканчивая образованием и ментальностью, в том числе, поляков. Это очень существенно. И естественно, что не наступило счастье на следующий день, но Польша видит свою перспективу. Она видит, как изменяется роль Польши в Евросоюзе. Невозможно в экономике или в политике иметь назавтра уже результат. Но через пять-десять лет этот результат уже виден. Я уверен, что и в Словении этот результат есть. Если бы я был в Словении до вступления в ЕС и сейчас, то я просто голову отдаю на отсечение, что я бы увидел эти изменения. Нельзя, чтобы счастье наступило завтра. Но словенцы, наверное, чувствуют перспективу, они уверены в своем будущем.

П. Ф.: Наоборот. Все народы, в том числе словенцы, которые сейчас в кризисе, больше не верят в Европейский Союз. Это проблема. Они не видят в Европейском Союзе какую-то структуру, которая будет их спасать. Они видят в Европейском союзе структуру, которая будет еще больше давить.

Адарья Гуштын: Я бы хотела сказать по поводу Греции. Когда была волна протестов в Афинах, я как раз попала в Грецию и была убеждена, что там просто кошмар, потому что я видела много новостей на эту тему, в том числе и по каналу «Евроньюс». Я приехала, разговаривала с разными людьми, с простыми людьми и с бизнесменами, и задавала им вопросы, как вы выживаете. Это как раз совпало с кризисом в Беларуси, вы помните, когда у нас тут инфляция сумасшедшая была. Мне говорили: «Какой кризис, нормально работаем!» Понимаете, есть разница между кризисом в Беларуси и кризисом в Греции. Поток туристов огромный, то есть деньги делают огромнейшие.

П. Ф.: Вы знаете, кризис никогда не виден на первый взгляд. Когда я приехала в Минск, я думала тоже, что это самая замечательная страна. Побыв в Беларуси два-три дня, я думала, что это хорошая, нормальная страна. Но когда я начинаю общаться с людьми, я вижу, что есть проблемы. Точно так же и в Греции: в стране безработица 40%. В Испании 50% молодых людей – безработные. Вы думаете, что это не проблема, когда 50% молодых людей без работы? Я думаю, что это ужас. Зачем, например, испанцы пытаются эмигрировать в Германию?

Адарья Гуштын: Понимаете, у нас в Беларуси официально безработицы практически нет, там какая-то статистическая погрешность, даже до 2% не доходит. Но это говорит о том, что люди работают нелегально. И когда я говорила грекам (а у нас тогда еще не наступил кризис, мы были в предвкушении), сколько у нас зарплата в евро, они были вообще в шоке, что такие зарплаты могут быть.

П. Ф.: Поэтому я и говорю, что для Европы модель Беларуси не так плоха, понимаете. Европейцы сейчас думают о том, что хоть и маленькие зарплаты, зато работа есть.

Ответ из зала: Но цены-то у нас одинаковые. Реально одинаковые цены. У нас такие же цены, как в Париже!

img_7494_0.jpg

Реплика из зала: Некоторые предприятия в Беларуси играют не роль бизнеса, а социальную роль. То есть человек должен встать утром и пойти на работу. Не важно, что он там ничего не делает целый день или он сделал продукцию, которая будет пять лет продаваться. Многие предприятия беларусские – это социальный проект. Просто надо прийти, уйти…

П. Ф.: В кризисной Европе очень много таких идей сейчас, какие-то социальные предприятия построить, чтобы у людей хотя бы была работа. Этот кооператив испанский из этого вырос. 9 тыс. людей, журналистов, без работы. Они работают почти бесплатно, те журналисты, которые раньше были первыми журналистами в своих газетах. Газета разваливается, у тебя нет работы.

Реплика из зала:
Люди хотят сохранить свою квалификацию. Им даже важнее тот момент, что они вовлечены в какую-то активность, чем сама оплата.

П. Ф.: Конечно, и поэтому большинство молодых испанцев сейчас живут у своих родителей, хотя раньше они жили, например, в Барселоне. Сейчас они приезжают обратно к своим родителям, это тоже большая проблема.

Реплика из зала: У нас 10-20 лет назад сделали из недвижимости мыльный пузырь, сейчас сделали точно такой же мыльный пузырь из образования. Это в Беларуси, в Евросоюзе, это даже в Америке происходит, когда ты платишь огромные деньги за образование, получаешь образование, а потом оно не окупается. Сейчас как получается, в Испании, например: как вы говорите, 50% молодых людей получают высшее образование, и они не идут работать по своей специальности, хотя они могут пойти работать, и тогда бы не было такой безработицы.

П. Ф.: Это неправда, потому что сейчас в Европе люди готовы просто делать что угодно. А их просто не берут работать официантами.

В. М.: Но у вас единый рынок труда, они могут устроиться в любую страну.

П. Ф.: Да, поэтому сейчас многие испанцы учат немецкий язык только для того, чтобы поехать в Германию работать.

В. М.: Понятно, что испанцы хотели бы сразу жить в Барселоне, а не у родителей, и получать хорошие зарплаты. Но если нет спроса на такую их работу, то никто им не обеспечит счастливую жизнь.

Страницы