Рамон Цюрхер
25  
Встреча Минск7 ноября 2013
Рамон Цюрхер: «Я всегда был одержим кино»
В рамках проекта "Европейское кафе: открытое пространство Европы" в галерее "Ў" прошла встреча с кинорежиссёром Рамоном Цюрхером, чей фильм "Странная кошечка" был показан на Минском международном кинофестивале "Лістапад".

Страницы

Алексей Браточкин: Наша встреча организована в рамках проекта «Новай Еўропы» «Европейское кафе» в партнерстве с Институтом имени Гёте. Это одна из самых известных институций в Беларуси, занимающихся продвижением немецкой культуры. Мы попробовали организовать такую дискуссию с режиссером Рамоном Цюрхером, так как его фильм «Странная кошечка» («Das merkwürdige Kätzchen», 2013) участвует в программе молодого кино на кинофестивале «Листопад» в этом году.

131107_001_0.jpg

Хотелось бы прежде всего предложить выступить самому нашему гостю, Рамону Цюрхеру. Я избавлю Рамона от пересказа лишних подробностей биографии. Судя по тому, что можно найти в вездесущем Интернете, родился он в 1982 году. У него швейцарское происхождение и немецкое образование, свой фильм Рамон снял в 2013 году. Это была инициатива, в которой участвовало довольно много людей, хотя сам Рамон там очень много сделал: он был автором сценария, режиссером и так далее. Я думаю, он расскажет немного о том, как он начал заниматься кино.


Рамон Цюрхер:
Я начал интересоваться кино, наверное, лет с двенадцати. Когда я начал с родителями ходить в кинотеатр, то понял, что меня интересует киноискусство. Для меня не было никаких альтернативных вариантов развития моей профессиональной деятельности. И мои родители тоже никогда не принуждали меня делать что-либо более внушительное. И эта страсть к кино еще усилилась благодаря тому, что эту страсть со мной разделял мой брат-близнец. В общем можно сказать, что мы с ним были одержимы кино. Мы всегда читали все материалы, которые выходили по поводу какого-то фильма. Заводили такие специальные папки, в которые мы собирали этот материал, который мы внимательно прорабатывали.

Когда я еще учился в гимназии, у нас была возможность определять один предмет по выбору. У меня это были аудиовизуальные медиа. Но после того как я закончил гимназию, я еще не мог поступить в университет, так как был слишком молод. Поэтому в 18 лет я поступил в Берне в Академию искусства (это не высшее учебное заведение, а скорее высшая профессиональная школа – прим. переводчика). И там я изучал не совсем то, что мне хотелось. Я изучал там живопись, фотографию и скульптуру. Поэтому я думаю, что именно эта творческая специальность, связанная с изобразительным искусством, очень повлияла на мой почерк, если можно так сказать, потому что я никогда не подходил к кино с точки зрения рассказывания истории, с точки зрения такой структуры повествования, я скорее обращался к фильму с изобразительной стороны.

Решающим для моего творческого становления было именно сочетание разных творческих дисциплин: скульптуры, фотографии, кино. И студентами мы, конечно же, очень много обсуждали различные произведения не только киноискусства, но и других видов искусства.

Большинство из вас, как понял, не видели моего фильма, но я мог бы попробовать объяснить, как я писал сценарий к этому фильму. Это было похоже на то, как раньше, еще в академии, я занимался созданием эскизов изобразительных вещей, потому что для меня это похожие между собой процессы, и я их сравниваю между собой. Еще занимаясь на первом курсе в Академии искусства, я создал себе такой холст, это всегда был белый холст. Я натягивал его. И когда я приступал к какой-то новой работе, я сразу не задавался вопросом о том, на какую тему это будет работа или какую ситуацию она будет описывать. Я брал краски, которые сейчас как раз соответствовали моему внутреннему состоянию, и наносил краски на этот холст. Когда не оставалась белого места на холсте, я пытался создать связь между красками на холсте и между формами. Т.е можно сказать, что от абстрактного я двигался к каким-то темам и структурам. И для меня это очень важный момент в моем подходе.

Для меня очень важен сам процесс. Я считаю, что произведение рождается в процессе творчества. И я никогда заранее себе не определяю какую-то готовую форму, которую я должен по своему представлению воплотить, и точно так же это действует для меня и в киноискусстве. Для меня очень важен процесс создания. Во время учебы в академии я занимался не только живописью, я там же увлекся видео, и мои видеоработы были без звука, я там пытаюсь подойти к видео с такой точки зрения, что кино и начиналось собственно как немое кино. Изначально ведь фильм – это в любом случае движение, это какое-то действие, и это монтаж. Вот это три ключевых момента.

И поэтому я подумал, что если кино с этого начало развиваться, то я тоже попробую так показывать видео. Это то, что я могу сказать о своей учебе в академии, как она на меня повлияла, на мой дальнейший путь. После окончания академии я еще год проходил альтернативную службу вместо военной службы: я там занимался разными вещами, присматривал за старыми бабушками и дедушками в доме престарелых, алкоголиками занимался, работал на крестьянских подворьях, в общем делал самые разные вещи. И после окончания этой альтернативной службы мне уже как раз было 23 года, и я уже мог поступать в высшее учебное заведение.

В 23 года я решил продолжить учебу. Но не хотел делать это в Швейцарии. Хотел, чтобы это было в рамках другой структуры. Потому что у нас в Швейцарии киноискусство можно изучать только в этих профессиональных школах. А мне хотелось именно в университете, потому что то, что предлагает Швейцария, я уже знал. Я подал заявки на учебу в университеты Германии – в Берлин, Мюнхен, Кёльн и Штутгарт. У меня был выбор между Кёльном и Берлином, и я решил поехать учиться в Берлин. И в Берлине опять же у меня была возможность выбора между двумя академиями, где изучается киноискусство. Это академия в Потсдаме и академия в самом Берлине (она немножко меньше, чем Потсдамская, но имеет в основном традицию авторского кино). И поскольку я знал, что хочу заниматься именно таким кино, я ее и выбрал. Сейчас я все еще являюсь студентом этой академии, я там учусь уже седьмой год. Я очень рад тому, что я там получил действительно все знания, которые можно получить о всех технических, в том числе, сторонах киноискусства.

Шаг за шагом нас обучали тому, как это делается, всем азам. Я очень рад тому, что я могу делать фильмы именно так, как я это себе представляю, т.е. я хочу быть на границе между киноискусством и изобразительным искусством. Я всегда чувствовал определенную дистанцию к такому классическому, повествовательному кино, и я представляю, что мои фильмы стоят где-то между экспериментальными и классическими фильмами.

Может быть, чтобы уже закончить с этим вопросом получения образования кинорежиссера в Германии, я могу сказать, как вообще строился учебный процесс. Учеба наша была простроена таким образом, что первый год мы должны были изучать практически все дисциплины, и результатом этого первого года был короткометражный фильм. Тогда у нас еще не было разделения на дальнейшие профессии в кино. Мы должны были делать все – и свет ставили сами, и сценарий писали, делали режиссерскую работу. Вне зависимости от того, какую специальность вы себе выбирали.

The Strange Little Cat: SFIFF 56 Trailer from San Francisco Film Society on Vimeo.

В течение второго года мы уже работали по своей специальности: продюсеры занимались продюсированием, сценаристы – сценарием и т.д. Результатом второго года обучения тоже должен был стать короткометражный фильм, но уже именно по своей специальности, т.е я занимался только режиссурой этого фильма. А третий и четвертый год мы посещали очень много различных семинаров, но здесь мы могли выбирать, т.е. это были предметы на выбор, мы могли изучать что-то более теоретическое или что-то более практическое.

Результатом моего обучения и стал этот фильм, который я представил в Минске. Это у нас называлось «индивидуальная работа». Вообще эта индивидуальная работа должна быть рассчитана где-то на 30 минут. Но в моем случае это было исключение, потому что я эту работу приурочил еще к семинару, который вел у нас венгерский режиссер Бела Тарр, и в связи с этим у меня была возможность сделать ее более объемной. И уже самым последним этапом, т.е. выпуском из учебного заведения является заключительный фильм, который нужно сделать. Над этим фильмом я вскоре начну работать, думаю, он будет готов через год.

131107_027_0.jpg

А. Б.: Я расскажу о своем впечатлении от фильма «Странная кошечка». На самом деле я хочу всех еще отправить на известный сайт о кино «IMDb», там подробно описан сюжет этого фильма. Представьте, что вы приходите в «Дом кино», удобно устраиваетесь и начинаете смотреть фильм Рамона, который идет не очень долго. И вы не знаете, о чем именно он будет, так как небольшая аннотация к фильму не дает почти никакой информации. Вы что-то предполагаете, конечно, но впечатление получается довольно специальным. О чем фильм? Если формально говорить, Рамон совершенно точно сказал, что фильм лишен нарративной, повествовательной структуры. Хотя там есть формальные рамки – это один день из истории берлинской семьи, немецкой семьи. В которой что-то происходит утром, что-то происходит днем, а вот вечером вся семья, все родственники собираются на ужин.

131107_023_0.jpg

Я смотрел этот фильм и вспоминал американского социолога Ирвинга Гофмана, который мне очень нравится. Он написал книгу «Представление себя другим в повседневной жизни», в которой (и не только в ней) исследовал миры повседневности, то, как люди себя ведут в микромире повседневности: какие роли они играют, вот «передний план» игры, то, что выставляется в качестве того, что могло бы стать интересно другим; вот «задний план», то, что часто скрыто от коммуникации. В этом фильме, с одной стороны, мы как бы можем видеть такой микромир повседневности. В фильме есть сцены, когда кто-то из героев, героинь остается один или одна. И мы сфокусированы на этом индивидуальном «представлении», этот человек произносит какой-то монолог или что-то делает, и мы за этим наблюдаем.

Наша повседневность очень автоматична, но иногда мы это замечаем. В фильме Рамона случаются как раз такие вещи. Ну, вы знаете, иногда мы что-то делаем и вдруг как-то останавливаемся и думаем: а что это значит? Какие-то предметы начинаем рассматривать иначе, какие-то наши повседневные жесты, вдруг пропадает автоматизм. И мы начинаем думать: что это такое и не ведет ли это к сумасшествию? В этом фильме есть тоже такие моменты, когда повседневность лишена такого автоматизма, и мы начинаем думать о том, что мы делаем, зачем и так далее. Но кое-что в фильме я не понял. Знаете, когда я что-то не понимаю, я всегда списываю на культурный контекст. Там немецкий контекст, а я здесь живу.

Для меня было понятно, что, допустим, визуальная красота или хороший саундтрек важны, но мне трудно было перестроиться именно на это отсутствие нарратива, отсутствие повествования, на отсутствие развития драматургии и характера персонажей. Мне показалось, как мы видим героев, так мы и завершаем с ними финал фильма, с ними что-то происходит и одновременно с ними вообще ничего не происходит, и в этом смысле исчезает контекст, в связи с которым я мог бы к фильму подступиться. И я не знаю, любоваться ли мне этим фильмом как открыткой, слушать ли мне это как музыку и так далее.

Рамон, вы сказали, что не хотели бы делать классическое кино. И у меня вопрос, который возвращает к этой фразе: существует ли для вас вообще традиции в кино, и что вы в качестве такой традиции можете воспринимать? Второй вопрос: как вы думаете, насколько подобное кино, лишенное нарративной структуры, может стать мэйнстримным? И хотели бы вы получить большой зрительский успех?

Р. Ц.: Для меня это, с одной стороны, фильм без истории или с минимальной историей. И фильм для меня разворачивается с развитием света. То есть начинается он утренним светом и заканчивается искусственным светом вечера. Это как бы формальное развитие внешнего сюжета.

В любом минималистическом фильме, если есть сюжет, то этот сюжет сразу захватывает власть над всеми остальными смыслами фильма. Я хотел этого избежать, я хотел сделать так, чтобы сюжетные линии, которые там есть, были бы очень латентными, скрытыми и только намекали на что-то, я хотел сделать так, чтобы они не доминировали. Это только фрагменты каких-то историй. Я сам люблю классическое нарративное кино, но мне как режиссеру скучно его делать.

Я считаю, что кино как аудиовизуальное средство коммуникации может достичь намного большего, чем просто рассказать какую-то историю. Для меня в этом фильме очень важна музыка, для меня это, может быть, скорее какая-то музыкальная композиция, я рассматриваю свой фильм как своеобразную аудиовизуальную скульптуру, в которой большое значение имеет звук, действие и атмосфера. Это то, чем я пытаюсь заменить историю. И еще для меня очень проблематичным в классическом кино является то, что персонажи становятся рабами сюжета. Я считаю, что это неправильно, поскольку люди являются созданиями намного более сложными. И, по моему мнению, это несправедливо, что их всегда сводят только к каким-то чертам характера, важным для сюжета именно этого фильма. Поэтому я хотел, чтобы это было по-другому, и я считаю, что фильм как аудиовизуальное средство дает нам для этого инструмент. Этот фильм для меня – манифест такого почерка, манифест того, каким я вижу себе кино, и каким я хотел бы его делать.

Страницы