Николя Верт
известный французский историк, специалист по истории СССР, профессор истории Института современной истории при Национальном центре научных исследований (Франция).
110  
ЛекцияМинск24 ноября 2013
Сопротивление общества в сталинском СССР
В Беларуси, как и в других бывших частях СССР, до сих пор идут споры о том, что это был за период истории: какой смысл мы вкладываем в понятие «тоталитаризма», как совместить информацию о жертвах репрессий с желанием видеть прошлое своей страны достойным в разных смыслах, как сегодня можно рассказывать об этом прошлом?

Страницы

В области изучения истории сталинизма растущее внимание к социальной истории вызвало появление в последние десять лет многочисленных исследований форм социального неподчинения, оппозиции и пассивного или активного сопротивления режиму, стратегий выживания, самостоятельности общественного мнения, проникновения целого ряда «субкультур» в официальные идеологию и ценности.

Историки, работающие над этими вопросами, в основном взяли на вооружение формы анализа, предложенные историографией нацизма, особенно разграничение Widerstand (радикальное и решительное сопротивление режиму) и Resistenz (любое поведение, в котором проявляется отторжение режима). Многие концепции, использовавшиеся историками Alltagsgeschichte (история повседневности), также оказались очень плодотворными в плане изучения того, что после Альфа Людтке немецкие историки общества называют Eigensinn, «забронированной областью», «личным пространством»,, в которых в повседневной жизни проявляются многочисленные формы неподчинения, недовольства, ухода, но также восприятия определенных ценностей режима.

Изучение с различных точек зрения стратегий «микросопротивления», этого «оружия слабых», описанного (правда, в другом контексте) Джеймсом Скоттом, часто выявляло сложную диалектику присоединения к большинству и отказа, согласия и недовольства, приспособления и пассивного сопротивления, но также и механизмы интериоризации принуждения.

Этим новаторским исследованиям предстояло столкнуться с многочисленными методологическими трудностями.

Первая трудность связана с источниками.
Очень мало источников, относящихся непосредственно к действующим лицам. Да, есть петиции, жалобы, требования, в обилии направлявшиеся властям («письма во власть»), но эти документы часто говорят не столько о собственно формах недовольства и протеста, сколько о стратегиях связи режима с общественностью, когда выражение гражданами своего недовольства в письменной форме считалось не представляющим опасности «выпуском пара» и поощрялось властями.

Историк тем самым, как правило, оказывается в положении «шпиона» за советскими гражданами, следящего за ними через призму бесчисленных сообщений органов безопасности, военной администрации, различных эшелонов партийной и государственной бюрократии, касающихся «общественных настроений», «политической ситуации в стране», «проявлений антисоветских настроений» и т.д. Характер этих документов требует большой осторожности в работе с ними, критического анализа и сопоставления с другими источниками.

Из многочисленных трудностей интерпретации в первую очередь упомянем «классические» проблемы для этого типа документов: при анализе сообщения или сводки необходимо уметь выявлять требования заказчика, объяснительные схемы, категории и типологии, которыми пользуются составители.

Историк, естественно, должен остерегаться того, чтобы интерпретировать, как это делали составители сводок, любое социальное поведение в исключительно политических категориях, видеть политические мотивы в любом поступке, в котором проявляется отторжение режима, или же, напротив, делать выводы о некоем «консенсусе» на основе внешнего отсутствия оппозиции. «Сопротивление» – это спутник власти. Чем более тотальным становится господство, чем больше желание осуществлять контроль над самыми разнообразными сферами общественной и экономической жизни, тем сильнее «сопротивление», причем сама власть все чаще квалифицирует «обычное» социальное поведение как отклонение от нормы, проявление оппозиции или «сопротивление». В этом контексте часто трудно проследить, где пролегает водораздел между намерениями индивидов, степенью осознанности, с которой они совершали деяния, считающиеся отклонением от существующих норм, и политизацией их поведения режимом.

Вторая трудность: подвести количественный баланс. По многим выраженным формам «сопротивления», таким, как крестьянские восстания и массовые выступления, связанные с коллективизацией и раскулачиванием, централизованная статистика ОГПУ дает достаточно надежную информацию. Данные о количестве приговоров за «антисоветскую агитацию и пропаганду» интерпретировать гораздо труднее. Отражают ли серьезные колебания в количестве приговоров степень недовольства или же уровень репрессий, криминализирующих общественное мнение? Равным образом, отражал ли лавинообразный рост числа сообщений о враждебных комментариях в рабочей среде указов от июня 1940 года (которые сурово карали прогулы, опоздания на работу, брак, самовольный уход с предприятий и из учреждений) только подъем протестных настроений в рабочей массе? Не отвечал ли он также желанию власти ежедневно быть в курсе реакции рабочего мира на эти крайне непопулярные меры, направленные в том числе на то, чтобы «опробовать» масштабы принуждения по отношению к части трудящихся накануне войны?

Третья трудность: как создать удовлетворительную типологию «сопротивлений»? Сначала необходимо задаться вопросом о значении разнообразных форм оппозиции, социального неподчинения, несогласия в данном контексте; не включать сюда все то, что не относится к искреннему восхищению режимом; не устанавливать непроходимых барьеров между различными «уровнями», зная, что границы между ними размыты и непостоянны. Пассивное несогласие может вылиться в протест, но между ним и полным отрицанием режима, чреватым большим риском, как правило, «количественный скачок», который готовы сделать немногие.

Таким образом, одна из основных трудностей в определении «сопротивления» в том виде, в каком оно присутствует в историографии нацизма, развивавшейся усилиями таких историков, как Мартин Брошат, Детлев Пойкерт, Герхард Бутц и Ян Кершоу, – это определить его часто изменчивые контуры, и на их основании разработать типологию, пусть и приблизительную.

Я выделю четыре уровня (или круга) «сопротивления» в сталинском СССР.

1. Активное сопротивление, которое можно определить как участие в более-менее организованных коллективных действиях, выражающих полное отторжение советской системы или, по крайней мере, основной составляющей политики режима. В зависимости от контекста и масштаба, крестьянские восстания, мятежи и массовые выступления против коллективизации, сопротивление советизации в Украине и Прибалтике во второй половине 1940-х годов, восстания, организованные подпольными группами украинских или прибалтийских националистов в лагерях ГУЛАГа в начале 1950-х годов, могут быть квалифицированы как сопротивление.

2. Социальное неподчинение, объединяющее широкую палитру действий и моделей поведения, являющихся формой неподчинения или отклонения от официальных законов и ценностей, или же отказ от сотрудничества, как правило, индивидуальный или, реже, ограниченной группы лиц. Это отражалo если не открытую политическую оппозицию, то по крайней мере часто неуловимую форму (что делало ее еще опасней) «антисоветского» или «мелкобуржуазного» коллективного сознания. В действительности мотивы этих действий были крайне разнообразны. Они иногда выражались в открытом отрицании системы, как в крайнем случае «социального бандитизма», специфического примера девиантности, в котором смешивались сопротивление новому социально-экономическому порядку, навязанному коллективизированной деревне, и уголовная преступность.

Однако чаще всего различные формы социального неподчинения не подразумевали полного отрицания политической системы и общественного порядка. Они скорее являлись проявлениями стратегий ухода от контроля, от ограничений и запретов, установленных режимом в самых разнообразных сферах экономической и общественной жизни. Еще чаще они свидетельствовали о борьбе за выживание в условиях крайней нужды, неурожая и даже голода. «Растаскивание колхозного имущества», «незаконный захват земель», мелкие кражи и растраты, мелкая спекуляция, вызванная «экономикой дефицита», систематически криминализировавшиеся властью, представляли собой основную причину отправления людей в лагеря ГУЛАГа.

«Отказ от сотрудничества» являлся другим важным аспектом социального неподчинения, находившегося на стыке неповиновения и несогласия. Среди наиболее частых форм упомянем в колхозах, например, массовые отказы выходить на работу, сеять, ремонтировать сельскохозяйственную технику, невыполнение плана обязательных поставок, а на предприятиях – массовые прогулы, брак на производстве, текучку (частая смена места работы, несмотря на все более суровые наказания за «самовольный уход» с предприятия). Среди наиболее существенных «отказов от сотрудничества» – и труднее всего поддающихся интерпретации – нежелание и даже отказ, всегда личный, но иногда широко распространенный, некоторых советских работников (председатели колхозов или директора предприятий, судьи, прокуроры) выполнять директивы или законы. Что стояло за этим явлением? Некомпетентность, недисциплинированность, незнание того, чего от них ждали наверху, или сознательный отказ осуществлять мероприятия, которые эти руководители осуждали из солидарности с «простым народом», выходцами из которого они сами зачастую были?

3. Несогласие или расхождение во взглядах, которое можно определить как любую форму оппозиционных и нонконформистских настроений, выражающую в стихийной форме критику по отношению к тому или иному аспекту режима и его политики. Несогласие демонстрирует границы контроля официальной идеологии и пропаганды над обществом, сохранение альтернативных каналов информации, степень самостоятельности общественного мнения. Тем не менее, оно не подразумевает ни отрицания системы, ни даже перехода к актам неподчинения. Несогласие и недовольство, какими бы сильными они ни были, прекрасно могут сосуществовать у одного и того же человека, в других обстоятельствах, с политическим конформизмом. То, как это несогласие то терпят, то подавляют, в зависимости от политической конъюнктуры, дает важную информацию о «пороге терпимости» по отношению к мнениям, не совпадающим с официальной идеологией, принятой сталинским режимом.

4. Все то, что прежде всего относится к непроницаемости культур, традиций, образа жизни, моделей социального и демографического поведения, укоренившихся давно и глубоко чуждых нормам, ценностям и идеологии режима. Здесь мы имеем дело с «сопротивлением», которое выражалось скорее в модели ухода или взаимного игнорирования, нежели в модели отрицания или конфликта. Речь может идти о таких разнообразных явлениях, как сохранение религиозных праздников в атеистическом государстве, сохранение в деревнях прежней традиции самосуда, укоренение раскольничьих общин или сохранение разнообразных и разнородных семейно- демографических моделей, сопротивлявшихся попыткам привести все к единому знаменателю, направленным на создание нового человека.

Обилие новой документации по советскому обществу при сталинизме (напомним, в основном исходящей из бюрократических источников, а не от самих действующих лиц) обнаруживает высокий уровень «социального беспорядка», сохранение многочисленных разнообразных форм общественно-политического сопротивления. А также существования на протяжении всего сталинского периода серьезных трений между режимом, который пытался распространить свой контроль на все большее количество сфер общественной жизни, и обществом, которое противопоставляло этому бесконечную гамму способов «сопротивления», чаще всего пассивных, опробовало различные стратегии ухода или выживания.

img_0453_0.jpg

У столкнувшихся с этим непокорным обществом руководителей, похоже, развился настоящий комплекс беспокойства, усугублявшийся информацией о положении в стране, которую они получали от органов безопасности, всегда готовых сообщить о социальных, политических или идеологических отклонениях. Трудности (реальные или мнимые) режима в установлении контроля над обществом, в свою очередь, подпитывали государственное насилие, обращенное по преимуществу вовнутрь (а не вовне, как в случае с нацистским насилием). Принятие во внимание постоянных конфликтов, порождавшихся цепочкой (сопротивление общества контролю режима, политическое наступление, направленное на восстановление контроля и изменение социально-экономических и параметров, реакция общественного сопротивления, репрессии путем криминализации и политизации моделей социального поведения, считавшихся девиантными или нонконформистскими), позволяет лучше ухватить суть внутренней динамики сталинизма и процессов, питающих государственное насилие. Эта динамика сильно корректирует статическое представление об обществе, подчиненном тоталитарному порядку «идеократического» режима, преуспевшего в деле контроля и господства.

После этих замечаний общего порядка попытаюсь показать на примере послевоенных лет, как сохранялись и проявлялись крайне разнообразные формы общественного сопротивления. Выбор послевоенных лет кажется мне уместным по двум причинам: с одной стороны, потому что они гораздо менее изучены, чем 1930-е годы; с другой, и в первую очередь, потому что они представляют собой годы, когда контроль сталинского государства над обществом был наиболее всеобъемлющим, наиболее эффективным, наиболее близким наконец реализованной тоталитарной модели. Это время, когда торжествовала ждановщина, крайнее выражение идеологического контроля над настроениями общества в условиях напряженной международной обстановки времен начала холодной войны.

В эти годы сталинскому режиму приходилось противостоять на западных окраинах СССР активнейшему сопротивлению, с которым он никогда не сталкивался ранее, сопротивлению, подчиненному четкой цели: изгнать советского оккупанта. Эта история, долгое время остававшаяся белым пятном, начала получать известность в последние десятилетия с развитием после развала СССР национальных историографий (особенно украинской и прибалтийской). Историографий с тенденцией к апологетизации, прославлению героев антисоветского сопротивления и к замалчиванию в целом других аспектов «интегрального национализма», исповедовавшегося соединениями «участников национальных движений» – в особенности двусмысленности взаимоотношений этих формирований во время Второй мировой войны с нацистскими оккупантами, не говоря уж об их иногда очень активном участии в истреблении евреев и в кампаниях по этнической чистке (подобно той, что в конце 1943 года УПА, Украинская Повстанческая Армия, провела против польского мирного населения на Волынской и Подольской земле). Героические деяния «борцов за свободу», сражавшихся против советизации Украины и Прибалтики, разумеется, лишь одна сторона явления.

На этом «Диком Западе» (так иногда в донесениях органов безопасности обозначались территории Западной Украины, Молдавии и Прибалтики) процесс советизации затянулся почти на семь лет (1944–1950) и вызвал вооруженное сопротивление, подавлявшееся масштабными репрессиями. В ходе этого бесконечного выхода из войны около миллиона человек – из общего населения в 15 миллионов – оказались затронутыми репрессивными операциями: около 220 тысяч были убиты в вооруженных столкновениях (из них 150 тысяч в Западной Украине и около 70 тысяч в Прибалтике); 250 тысяч были арестованы и осуждены в упрощенном порядке за «контрреволюционную деятельность»; около 430 тысяч были депортированы в качестве «буржуазных националистов и членов их семей».

Размах движения сопротивления в этих регионах был естественным образом связан с тем, что новый режим там воспринимался большей частью населения как режим оккупационный, который, к тому же, пытался навязать крайне непопулярные структурные реформы, такие как коллективизация земельных участков. Наиболее сильное вооруженное сопротивление советизации имело место в Западной Украине, где со времен первой советской оккупации (сентябрь 1939 – июнь 1941) существовала мощная подпольная вооруженная организация, ОУН (Организация украинских националистов), которая пополняла свои ряды из крестьян, враждебно настроенных к коллективизации. Во время нацистской оккупации, воспринятой скорее положительно (по крайней мере вначале) в деревнях Западной Украины, руководство ОУН попыталось – и безуспешно – сформировать во Львове независимое правительство. В июле 1944 года, когда Красная армия вошла в Западную Украину, ОУН учредила Украинскую Головную Вызвольную Раду. ОУН и ее вооруженное крыло УПА почти десять лет вели партизанскую войну против особых частей МВД (пользовавшимися мрачной репутацией «истребительными» отрядами Отдела по борьбе с бандитизмом). В ходе двух самых ожесточенных лет (1945–1946) этой грязной усмирительной войны более 72 тысяч украинских и прибалтийских партизан были убиты, 102 тысячи взяты в плен, 67 тысяч сдались во время «недель амнистии» (сдававшихся амнистировали); кроме того, в ходе вооруженных столкновений или «сведения счетов» были убиты 16 тысяч гражданских лиц, а также 3500 сотрудников войск МВД и более 7 тысяч коммунистов и комсомольцев, направленных в эти опасные края. С 1947 года интенсивность столкновений начала ослабевать.

img_0370_0.jpg

До начала 1947 года отрядам ОУН-УПА, которых поддерживало крестьянство, не принимавшее коллективизацию, удавалось контролировать часть «сельской глубинки» в некоторых приграничных районах Западной Украины. Силы УПА действовали на границах Польши и Чехословакии, переходя из страны в страну, чтобы избежать встречи с советскими внутренними войсками. Чтобы лишить мятеж его польских баз, польское правительство по требованию советских властей переместило все украинское население, проживавшее на юго-востоке Польши (несколько сотен тысяч человек) на северо-запад страны. Одновременно (октябрь 1947 года) особые части МВД начали масштабную операцию по депортации в Сибирь «членов семей бандитов и их пособников»: 22–23 октября в течение 48 часов более 77 тысяч подозрительных элементов были арестованы и депортированы в административном порядке. Села Западной Украины были усмирены лишь в 1950 году ценой масштабных карательных операций, перемещения целых селений и массовых депортаций. По официальным данным Министерства внутренних дел, в Западной Украине репрессиям подверглись полмиллиона человек.

В прибалтийских республиках сопротивление советизации не принимало столь организованные формы, как в Западной Украине. Там не было ни одной организации столь же мощной, как ОУН, которой удалось бы надолго объединить многочисленные очаги сопротивления оккупанту, более активные в аграрной, католической Литве, чем в более урбанизированных и преимущественно протестантских Латвии или Эстонии. Тем не менее, согласно источникам МВД, в столкновениях советских правоохранительных органов и литовских партизан в 1947–1948 годах погибли 25 тысяч человек. Чтобы уничтожить эти отряды, которые, благодаря поддержке местного населения, контролировали «глубинку» (особенно в Литве), МВД в мае 1948 и феврале-марте 1949 годов организовало две крупные операции по депортации «семей кулаков, буржуазных националистов и бандитов» (около 50 тысяч депортированных из одной только Литвы в мае 1948 года и более 95 тысяч из трех прибалтийских республик в феврале-марте 1949 года).

Страницы