Лев Гудков
344  
ЛекцияМинск25 апреля 2014
Имморализм постсоветского общества и европейские ценности
25 апреля 2014 года в рамках проекта «Европейское кафе: открытое пространство Европы» при сотрудничестве с галереей TUT.BY состоялась открытая лекция известного российского социолога Льва Гудкова «Имморализм постсоветского общества и европейские ценности».

Страницы

О лекторе: Лев Гудков – российский социолог, доктор философских наук. C 2006 года директор Аналитического центра Юрия Левады («Левада-центр» ) и главный редактор журнала «Вестник общественного мнения». Автор книг и статей по теории и методологии социологии, социологии литературы, этнонациональных отношений, по социальным проблемам постсоветского общества, в том числе: «Attitudes Toward Jews in the Soviet Union: Public Opinion in Ten Republics». N.Y., 1993 (в соавторстве с А. Г. Левинсоном), «Интеллигенция: заметки о литературно-политических иллюзиях». М., 1995 (в соавторстве с Б. В. Дубиным; 2-е изд. - 2009), «Негативная идентичность. М., 2004 и др.

Алексей Браточкин, модератор: Добрый вечер, уважаемые собравшиеся. Мы приветствуем вас в Европейском кафе. Этот проект существует уже три года. Это публичные лекции, которые проводятся в Минске и регионах и на которых мы обсуждаем различную проблематику, связанную с европейскими ценностями. У нас сегодня в гостях Лев Дмитриевич Гудков, директор Левада-Центра, один из самых известных российских социологов, главный редактор журнала "Вестник общественного мнения". Левада-Центр интересуют актуальные проблемы российского общества, кроме того есть очень интересный проект “Советский человек” - проект о том, как менялись представления людей после распада СССР, социологические замеры осуществлялись с 1989 года и до сих пор. Это уникальный проект, который позволяет следить за постсоветскими трансформациями на примере этих опросов. Тема сегодняшней лекции “Имморализм постсоветского общества и европейские ценности”. Мы также выражаем благодарность галерее Тут.by и Алене Шеремет-Андреевой за предоставление помещения и организацию онлайн-трансляции.

Лев Гудков: Мне хотелось бы поговорить об очень важных и волнующих лично меня проблемах, в некотором смысле тупике или кризисе наших собственных исследований. Поскольку мы наталкиваемся в наших исследованиях на некоторые пределы наших возможностей. Появляется проблематика, которая не описывается никаким аппаратом западной социологии или политологии. Это новые проблемы, которые, вообще говоря, не исследованы, как с ними обращаться, мало кто знает. Все теории тоталитаризма, предполагающие сравнительный анализ институциональных систем разного типа, обрываются на описаниях, как правило, двух типов систем господства - нацизма и советского тоталитаризма. Классические теории нацизма, например, Збигнева Бжезинского, обрываются на военном поражении, сходятся на описании тоталитарного синдрома - монополии партии, сращении ее с государством, описание деятельности тайной политической полиции, террора, огосударствлении экономики, характера идеологии, спасающей и миссионерской, строительства светлого будущего или тысячелетнего Рейха, мобилизационного общества. Все вместе они дают то, что эти теоретики называли тоталитарным синдромом как основания для сравнения разных режимов. Но все эти теории не описывают полноты развития подобных режимов и, как правило, не ставят вопроса, что с ними происходит дальше. Поскольку с крахом нацистской Германии наступает поражение этой системы, и дальше эта проблематика не рассматривается. Под действием идеологической критики, и прежде всего левых, сама проблематика тоталитаризма в 1970-80-е годы отодвинулась на задний план, распад советской системы также этому способствовал, выдвинув на передний план чисто практические задачи трансформации этой системы, транзитологии. Появился целый ряд концепций рецептурного характера, что и как делать для того, чтобы тоталитарные, социалистические системы превратить в открытые, демократические и рыночные формы. Крах транзитологии, вот этого рецепторного подхода, затем поставил целый ряд вопрос, на которые не было дано никаких ответов. И наши исследования, которые начались в конце перестройки в 1988-89 годах, это был сквозной проект о советском человеке, инициированный Юрием Александровичем Левадой, были предназначены для описания этого процесса трансформаций, того, как меняется общество с распадом советской системы. Идея Юрия Александровича заключалась в том, что каждый тоталитарный режим формирует свой тип человека, который и становится материалом для последующего режима. И, соответственно, с уходом того поколения, которое было основой этого режима – его рождение приходится на начало 1920-х годов, поколения, которое в силу демографических причин, являлось носителем этой системы, - должен был, собственно, происходить развал самой системы. Таким образом, на долю исследователей остается задача отслеживать, как уходит эта натура, как меняется ценностные установки и посылка, что свободное от опыта советской жизни, молодое поколение, более толерантное, либеральное, демократическое, не знающее опыта насилия, будет менять это общество, эту систему и это государство. И вроде бы именно так все и получалось, в особенности момент перестройки и показал ситуацию разлома, краха советской системы. Наш проект подтвердил, что молодые, более образованные люди, горожане, , действительно, характеризуются более демократическими и либеральными установками, и готовы к переменам. Это было время очень глубокого кризиса и ясного понимания в обществе, что так жить больше нельзя, что вся история предшествующего времени – эта была цепь преступлений и нищеты, и в результате этого режима страна оказалась на обочине истории, или, как тогда говорили, «Верхней Вольты с ракетами», мы показали всему миру, как не надо жить. Своего рода мазохистское сознание. Однако, на этом фоне и выстраивались некие пути развития.

Этот исследовательский проект мы реализуем через каждые пять лет по той же программе, что позволяет сравнивать изменения. Так вот уже следующий замер показал, что изменения происходят не так быстро и носят не поколенческий, а более сложный характер. А последующие замеры 1997, 2003, 2008 годов показали, что это совсем не так. И встал вопрос о том, что собственно блокирует возможность подобного изменения, перехода к более открытому, цивилизованному, демократическому, более терпимому человеческому обществу. И оказалось, что сами по себе установки молодого поколения, то, на что изначально был расчет, не приводят к изменению. А на этом, между прочим, держатся все западные теории социальных изменений. Теории о том, что каждое новое поколение, обладающее новым опытом, собственно, фиксирует этот новый опыт, и социальные изменения происходят по мере смены поколений, когда появляется что-то новое в социальных отношениях.

В нашем случае ситуация совсем другая. И лучше всего это было описано в романе Гончарова «Обыкновенная история», когда юношеский романтизм сталкивается с повседневной реальностью, с социальной структурой отношений, и терпит крах. Или как писал Юрий Левада, здесь я позволю себе небольшую цитату: «вот почему никакие сколь угодно обстоятельные данные о настроениях, ценностях, установках сегодняшних молодых людей не могут приоткрыть картину завтрашнего дня, если остается неясным, в какие социальные рамки вольется интерес и энергия молодых. Иными словами, дело не только во взрослении сегодняшних молодых людей, а во взрослении формирования эмоциональной зрелости общества. Претенциозно пошлые лозунги типа «Молодежь наше будущее» – фальшивы. На самом деле наше будущее общество – это то, что социальные институты и обстоятельства сделают с бывшими молодыми людьми. Только в условиях социально развитого, зрелого общества подростковый, юношеский примитивизм, неважно, какого рода, примитивно бунтарский или примитивно вождистский или ксенофобский, может уступить место взрослым формам социальной активности и ответственности. При условии же незрелых условий возникает старческое воспроизведение той же подростковой наивности, зависимости, жестокости, беззакония, безответственности, но уже в окостеневших склеротических формах державно бюрократической конструкции». Собственно это и есть важнейшая проблема. Иначе говоря, чем дальше мы исследовали, тем сильнее мы видели, как сохранившийся институт тоталитарной системы ломает этот юношеский примитивный романтизм, идеализм, принуждая людей к конформизму, пассивности, апатии, конфликту ценностей и прочее.

И соответственно, перед нами встал вопрос о том, что, собственно, заставляет воспроизводиться вот этого человека. И происходит это вопреки различного рода ценностным установкам, какой-то рецепции европейских ценностей, и это то, что постоянно происходит. Также систематически они стерилизуются или вытесняются на периферию во взаимодействии с повседневной реальностью систем господства. И это заставило меня и других коллег обратиться к проблеме, обозначенной в докладе, проблеме имморализма. Почему не возникает мораль? Почему не возникает ответственное поведение, способность к этической морализации, удержанию каких-то своих ценностей? Но прежде всего, почему мораль?

Страницы