Пал Тамаш
124  
Лекция18 июня 2013
Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging
В Минске в баре "Кальянная №1" прошла публичная лекция Пала Тамаша "Модернизационные стратегии в новой Восточной Европе: тупики и leapfrogging".

Pages

Четвертый пункт – специфический для меня, для иностранца. Все-таки за эти 20 лет многое было сделано для строительства государства. Построили крепкое государство, жесткое. Но не создали этнонациональную основу. Для многих других жестких режимов есть база социальная – этнонационализм. Или ищется – в России ищут русскую идею, у поляков Качинский делал свое дело. У прибалтов присутствующее русскоязычное меньшинство является постоянным объектом ощущения опасности. Я не говорю, что хорошо быть националистом и как это здорово, я просто говорю, что в этих жестких режимах это есть. А в Беларуси есть жесткий режим и нет этнонационализма. Я не говорю, что давайте построим и как это хорошо, я просто говорю, что это очень интересно. Аномалия.

Есть пятый пункт, который вам покажется отрицательным, а мне кажется положительным. Во всех странах (возьмем Польшу, даже Россию, где какие-то элементы трансформации произошли) люди жестко недовольны трансформацией. Я бы сказал, что 1989 год в этих странах делегитимизировался, была потеряна девственность, потеряна вот эта утопическая штука, то, с чего мы начали. В результате этого те элиты, которые начали революцию, или исчезли, или делегитимизировались. Обычно диссиденты выдерживали три-четыре года максимум, или только два, потом они исчезали. Вы помните, в начале 1990-х годов был какой-то петтинг, но реальные интимные контакты не состоялись, потом 20 лет перерыва – и вы мечтаете об этой первой встрече, это уникально. Нигде в Европе такого нет. Я не говорю, что это плохо или хорошо. Я ищу специфику. Беларуси нельзя пойти по украинскому, по польскому пути, по чешскому варианту, не дай бог, по сербскому, здесь качественно другое общество, другая ситуация.

Также у вас есть семи-диаспора, новая среда, люди, которые сидят в Польше или Германии и ждут, когда им предложат хорошую работу, начальниками. Маленькими людьми они быть не собираются. Очень важно, что здесь не зачахла традиционная советская индустрия, как, например, в Украине. В странах Вишеградской четверки началась реиндустриализация: в Венгрии убили автобусный завод, сейчас строят новый. Каким-то образом эти объекты у вас существуют – неэффективные, старые, 20 лет ничего не строили, нет у них контакта с внешним миром, но у вас они есть. У вас есть какая-то идеализация голливудского капитализма, не такого местного капитализма, а такого настоящего: вот, мол, приедет к нам корпорация «Кока-кола», построит завод, и все теперь будет хорошо, и мы будем современными. Потом объясните это левому студенту из Франции. У вас также довольно четко бедность изолирована от среднего класса.

Десятый пункт
– российская тень. Вы под ней находитесь. Можете это любить, можете не любить. Я дико извиняюсь за сравнение: гриб может любить сосновый бор, может не любить, пока других грибов нет, можно думать о том, как может быть здорово без сосны жить. Я не говорю, что это хорошо или плохо, это определенная стратегия. Это можно ненавидеть и думать, что было бы лучше быть соловьем, но если ты гриб в сосновом бору, то это геополитический фактор. Это не просто Путин хороший человек, а Медведев плохой, или наоборот. Или Каспаров хороший, я не знаю, кому что. Одним словом, сосновый бор есть сосновый бор.

Что из этого всего следует? Мы вернемся к нашей тропинке, к нашей колее. У нас четыре незаконченных вопроса, без ответов. У меня точно нет ответа, если у вас есть, буду рад. Первый вопрос – что здесь происходит? Что здесь начинается? Начинается какое-то второе действие, период в «транзите» (первое было в 1990-е годы). Начинается второе действие, все по образцам транзита начала 1990-х годов? Или это уже посттранзит (это вносит небольшие коррективы), но снова есть вопрос – хирургия или терапия?

Сейчас уже в основном в европейской Восточной Европе происходит контрреволюция масс. Массы, которых считали варварами, с ними не разговаривали, а элиты жили, как жили, и эти массы в гавани европейской и спокойной выгнали элиту периода трансформации, интеллигенцию, либералов, всех тех, кто строил новое общество, в котором для них места не было. Это я и называю контрреволюцией масс. Что происходит здесь – начинается ли контрреволюция элит вместо контрреволюции масс? Если да, то в какую сторону?

Третий момент – вечный вопрос всех учебников по социальному развитию: кто или что будет «зажигателем», причиной – внешние факторы или внутренние? «Прыгать» надо, безусловно, мы говорим не о политике, а о социальном. Будет ли это фактор совместного принуждения, когда геополитические партнеры, Брюссель и Москва, будут договариваться? Или наоборот, будут активные партнеры, которые ищут поддержку для прыжка или для обещания прыжка там и там? И, наконец, что будет с якорем? Куда бросать якорь? Будет один якорь или несколько? Всего этого я не знаю, но социальная инженерия ищет ответы на эти вопросы.


Вопрос из зала:
Возможно ли поставить якорь на болоте?

П. Т.:
Конечно, в болоте тоже есть какие-то комки земли. Болото неоднородно.

Вопрос из зала: Я так понимаю, что вы хотите исключить политику, вам наплевать на все мировые теории. Вы построили свою теорию… Вы не могли бы не просто рассказывать свои теории, которых много у каждого преподавателя… Кого вы представляете? Вы представляете мощную группу, я так понимаю, это венгерские евреи, вроде Сороса… (дальше звук неразборчив – прим. ред.)

П. Т.: Конечно мы с вами не знаем друг друга, и вы абсолютно меня не знаете. Дело в том, что я не упрощаю теории и не добавляю и так далее, зато последние двадцать лет каждый год по 7-8 месяцев я изучаю постсоветские страны, это мои кейс-стади. Это не выборка для Давоса, как вы тут утверждали, это размышления эмпирического социолога.

Реплика из зала: Предыдущий вопрос – живое доказательство того, что мультикультурализма и толерантности, о которых Вы грезили, в Беларуси нет. Причем тут венгерские евреи? Причем тут вообще евреи? При чем тут вообще этническая принадлежность лектора? Причем тут Сорос? Мне кажется, это просто бессмысленно.

Алексей Ластовский: Я хотел бы вернуться к началу лекции, там был тезис о том, что раньше был консенсус об идеальном обществе, западном. А сейчас такого консенсуса нет. И мы не представляем, куда идти. Есть разнообразные проекты идеологические и социально-инженерные. Что можно представить об этом идеальном обществе, good society, которое можно реализовать? И как до него можно допрыгнуть?

П. Т.:
Я ответил бы, что good society в этом понимании для меня – это накормленность. Можно накормить не только физически, но и поездками, модными юбками. Если ты можешь это предложить, включая «жрачку», то общество будет довольно, общество прагматично. Те общества, которые участвуют в этом процессе, прошли период разочарования. Они не ищут другой идеологии, они боятся идеологии как чумы. Они хотят спокойную европейскую жизнь. Вы же помните, мы с вами в последний раз говорили на вашем прекрасном мероприятии в Каунасе, и выступал профессор Миллер, там встал какой-то уважаемый коллега из Беларуси и сказал ему: о чем вы говорите, империя, миссия, история, вы бы хотели просто жить, как в Литве. Ну вот вам идеология, хотелось бы жить, как в Литве, вот и все. В тех обществах, в которых в 1990-е годы общество было задергано государством, они не хотят государства. Они хотели бы этого государства не видеть. Жить спокойно и не видеть государства. Все равно какое, левое, правое, национальное, антинациональное. Это тоже идеология. Просто мой короткий ответ, что это антиидеологическая идеология.

Вопрос из зала: Вы говорили об азиатских тиграх, Тайвань и т.д. Видите ли вы принципиальную разницу в социальной психологии, индивидуальной психологии и других вещах между, например, Сингапуром и Восточной Европой?

П. Т.: Конечно, разница есть, и поэтому мы провалились. По двум причинам. Во-первых, эти тигры перед прыжком имели 15-летний период очень густой американской тени. И на Тайване, и в Корее было что-то построено, потому что была конфронтация с Китаем, шла холодная война. Шли огромные инвестиции в инфраструктуру этих стран со стороны Америки. Этой тени здесь нет, в таком виде, Россия этого не делает, СССР этого не делал или делал не так эффективно.

Второе
, что все эти страны, которые пытались сделать прыжок, хотели лучше жить. И все эти эксперименты лягушачьи были связаны с экономией, накоплением. Конкретный пример: в 1993–1994 годах приезжает какой-то новый коллега из Кореи и говорит: вот у вас тоже началась трансформация, как это здорово, как это интересно, а как у вас происходит сокращение квадратных метров квартир? Я смотрю на него, как на дурака: причем тут квадратные метры? А он говорит – у нас было такое сокращение, мы начали прыжок и нам сказали – «ребята, забудьте о новом, будете жить в этих старых хибарах лет 20, в которых вы живете. Мы делаем прыжок, и потом вы получите вознаграждение, новые квартиры, дома, и так далее».

Тут же может народ растоптать, потому что ему нужно потребление сейчас, немедленно. Они терпели тебя как либерала, потому что ты им обещал потребление. Свобода их не интересовала. Их интересует потребление. Сейчас, в ходе экономического кризиса, Евросоюз проводит всевозможные большие опросы и в странах, переживающих трансформацию, и в старых странах – о том, что важнее. На уровне примитивного опроса населения – свобода или желудок? И стабильно в странах Вишеградской четверки 15% думают, что свобода, а 75% думают, что желудок. Таким образом, я думаю, это не качественно другое состояние, а это такой же опыт.

Реплика из зала:
Я немного о другом, Ли Куан Ю говорил о том, что в обществе есть люди, готовые сберегать и учиться.

П. Т.: Люди здесь готовы учиться, но не готовы сберегать. Накопления нет.

Вопрос из зала:
Вы сказали: «у нас свой путь», для Беларуси образцов нет. Я хочу подтверждения этих слов.

Pages