Гинтаутас Мажейкис
245  
ЛекцияВитебск18 июня 2014
Кризис европейского гуманизма на постсоветском пространстве
18 июня 2014 года в рамках проекта «Европейское кафе: открытое пространство Европы» при сотрудничестве сообщества VITEBSK4.ME в Витебске прошла публичная лекция Гинтаутаса Мажейкиса «Кризис европейского гуманизма на постсоветском пространстве».

Страницы

О лекторе: Гинтаутас Мажейкис (Gintautas Mažeikis) – доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой социальной и политической теории университета Витаутаса Великого (Каунас, Литва), руководитель магистерской программы «Социальная и политическая критика», а также исследовательского кластера «Практическая философия». Защитил диссертацию «Ренессансное символическое мышление» на философском факультете Вильнюсского университета (1996). В основу габилитации (habilitation) в Вильнюсском университете (2008) была положена монография «Прагматика и аналитика философской антропологии». Автор шести монографий (на литовском языке). В настоящее время занимается созданием исследовательское группы «Критическая теория и исследования» и проектом, связанным с последствиями ритуальности и схематизма советского мышления.

Ольга Шпарага: Спасибо большое Роману Воронову и http://vitebsk4.me - партнерам и со-организаторам нашей лекции. Эта лекция проходит в рамках проекта «Европейского кафе». Сегодня у нас лекция Гинтаутаса Мажейкиса, только вчера с очень интересной лекцией он выступал в Минске. Отчасти это продолжение темы, которую мы вчера начали, немного другой ее разворот – речь пойдет о понятии гуманизма, что происходит с этим понятием, феноменом гуманизма в постсоветский период, после Холокоста. Сегодня будет также обсуждаться проблема трансформации гуманизма в связи с публичными пространствами и правом на город.

Гинтаутас Мажейкис: Спасибо, Ольга. Здравствуйте. Сегодняшняя лекция не будет повторятся с той, которая вчера прошла в Минске. Следовательно, то, что было в предыдущей серии, смотрите онлайн. Но можно вообще не обращать на это внимания и воспринимать каждую серию отдельно.

Я бы хотел начать с понятия времени, с времени события. Сегодня я буду больше внимания уделять публичному пространству и публичным событиям, а также тому, каким образом публичные события влияют на становление «человека человечного», homo humanus, поскольку после Второй мировой войны Хайдеггер и Сартр, как и многие другие их последователи, обсуждали и критиковали постановку вопроса о том, что такое гуманизм. Этот вопрос возникал у многих мыслителей того времени, после Холокоста, и особенно он был заострен в связи с открывшимися знаниями о Гулаге. Поэтому вопрос, что такое «человечный человек», после Холокоста и после Гулага ставится особенным образом. Однако, сегодня я не хочу говорить ни о Сартре, ни о Хайдеггере, ни о Гулаге. А хотел бы начать с таких мыслителей, как Ханна Арендт. Речь о ее работе «О революции». И к еще одному мыслителю Антонио Негри (Antonio Negri) и его книге «Time for Revolution» обратиться. На эти работы я мог бы и не ссылаться, однако Ханна Арендт очень критически отнеслась к своему учителю Мартину Хайдеггеру после ее экскурсов в тему Холокоста, Эйхмана, банальности зла или сложности зла, и вдруг написала работу, которая выглядит достаточно маргинальной среди ее сочинений, - «О революции». В пятой главе, посвященной «Революционной традиции и её потерянному наследству», ею обсуждаются события революции 1905 года, Кронштадтское восстание и «подлог» идеи Парижской коммуны, а также роли Советов, то, чем отличаются Советы 1905 года, Советы Кронштадтского восстания, от большевистских Советов.

Арендт обнаруживает интересную вещь: социально-креативные послереволюционные коммунальные устройства не совпадают и даже противоречат власти партийного аппарата, и вот эта коммунальное и открытое политическое устройство творит новое, иное социальное время и события. Позже, несколько в другом смысле, не ссылаясь на Ханну Арендт, но опять же дискутируя с Хайдеггером, мировой известности левый итальянский философ-революционер Антонио Негри говорит о том, каким образом творится время и кто может быть конститутором, т. е. создателем времени. В отличие от Иммануила Канта, «физиков» и Аристотеля предполагается, что время бытия, в отличие от времени окружающего мира, не дано. Время человеческого бытия мы «раскручиваем» сами. Но тут возможна и подмена: наше экзистенциальное время стремятся раскрыть за нас институции или государство. Однако время состоит только из событий. Оно измеряется не часами, а событиями нашего сердца. Положительные или отрицательные события прокладывают колею нашей памяти или борозды наших мыслей. Время бороздит наш язык вместе с нашими мыслями, и, бороздя, раскрывает просветы бытия, по Хайдеггеру. Время не дано, а всегда возникает в поступках. Оно не имеет ничего общего с часами или оборотом Солнца вокруг Земли, никак не связано с планетами, божествами или богами, оно не связано ни с чем, кроме ритма, кроме тех, кто устанавливает ритм и события нашей жизни. Все время идет сражение за время, за то, кто будет устанавливать время наших жизненных процессов и ритм нашей жизни. И вот тут пора вспомнить и размежеваться с Марксом. Контроль за временем может превратиться в подмену, насилие и контроль над производственным временем, когда творение мира отчуждается от человека и превращается в наемную силу внутри заранее установленного порядка и смысла производства.

Однажды в Соединенных Штатах я участвовал в очень интересной программе по социальной работе, ездил по небольшим городам, например, по Трентону, столице штата Нью-Джерси, который намного меньше, чем Детройт. В Трентоне, в самом городе, а не в его пригородах, в то время безработица составляла 70-80%. Власть в центре города в это время принадлежала преступности. Но у меня появилась возможность поездить и посмотреть на абсолютно отсталые районы, увидеть то, как они работают. В этом городе авторемонтные мастерские иногда устраивали обучение безработных по государственным программам для того, чтобы устроить афроамериканцев авто-слесарями. Один из мастеров мне говорит примерно так, пересказываю: «Знаешь, самая большая наша проблема вот в чем: мы приглашаем людей работать, а они никогда не видели часов, не знают, что такое часы и порядок». Тогда я спрашиваю: «А как же они живут?». «Они живут в стиле рэпа и во времени своего сердца. Сердце и коммуна определяют время любви и ненависти, работы и отдыха. А такое понятие, что пробили утром часы и нужно идти работать, является для них несуразицей, это просто невозможно. Поэтому я, бывший морпех, в первую очередь учу их познавать часовое время, ритм».

Это означает, что он навязывает им некий режим. Конечно, там никакой философии не было, но Ханна Арендт говорит о том, что время у нас крадут или подменяют его ритм, по-другому устраивают различные институции: время крадет школа, свой режим устанавливает работа, супермаркеты, еще один режим - общественный транспорт. И тогда, когда множество институций навязывают нам режим, мы отчуждаемся от времени собственной жизни, от способности творить собственное экзистенциальное время, и кажется, что оно нам не принадлежит и его можно измерить часами. И получается, что у меня времени ровно столько, насколько сдвинется часовая стрелка, это время, которым мы не распоряжаемся.

После Второй мировой войны представители «Критической теории», философы забеспокоились о том, что время навязывается не только институциями, но и оправдывается большими рассказами. Почему мы должны вставать утром и идти в школу? Потому что мы должны стать умными, космонавтами и т. д. Тем самым навязывается некий большой рассказ, который и оправдывает каждодневное насилие. И это оправданное насилие подкрепляется тем, что и наши родители так делали, а потом кто-нибудь приезжает и говорит: «А вы знаете, в Дании так не делают, там школьники живут в ритме сердца». «Да это же ерунда! Как это возможно?». И не учат того или другого предмета потому, что это совершенно не нужно для того, чтобы ты стал свободным и великим человеком. Наоборот, обучение творить собственное время, события своей жизни - вот это самое главное. Но тут у нас возникает противоречие. А как жить по ритму сердца так, чтобы наш мир не превратился в центр Трентона, где афроамериканцы не знают, что такое часы, и где не работает 80% населения города? И совершенно непонятно, как совместить критически важную свободу времени и необходимость индустриального прогресса и благосостояния?

Первые рабочие Советы на юге Урала возникли в 1905 году. На них потом ссылается большевикам Ленин как на пример новой власти. Они возникли, не имея ничего общего с социал-демократами и большевиками, с партийным аппаратом. Это Советы протеста, Советы по борьбе за рабочие права, своего рода профсоюзные Советы, которые в первую очередь борются за (само)управление временем собственной жизни: производственным, социально-семейным, культурно-творческим, самообучения. Но не только ради того, чтобы меньше работать, хотя это очень важно, например, не 16 часов, а 8, т.е. чтобы рабочий день длился меньше, но вместе с тем, они говорят о распорядке и ритме работы. В первую очередь, они обеспокоены возможностью самим управлять и направлять время для того, чтобы оно принадлежало им самим, и никакие власти, никакие политики не присваивали бы их события жизни, в то, каким образом они организуют его на своем заводе.

Как я уже говорил, среди первых организаторов Советов не было ни большевиков, ни социал-демократов, поэтому изначально в них не было привнесено никакой идеологии. Рабочие, не читая никаких «Капиталов» Маркса и не зная никаких политэкономических трудов, воспринимали время так, как они его чувствовали, т.е. сердцем свой жизни, своей семьи и коммуны. И они чувствовали, что это время неправильно распределяется и творится и что его можно организовывать по-другому. И первой их манифестацией становится манифестация о конституции времени, о том, каким образом, можно конституировать время. После этого, как вы знаете, после 1917-го года возникает конфликт Советов.

Благодаря Ханне Арендт я заинтересовался историей Советов и решил найти среди советских книжек хорошие книги про Советы. И раз уж Советский Союз, то книг про Советы более менее философских должно быть сколько угодно. Я потратил немало времени на поиск этих книг, потому что там было все что угодно - «Советы в Узбекистане», «Советы в Литве», «Советы в Беларуси», как они распределены, каково отношение власти, коммунистов и Советов, книги про подчинение власти, иерархии власти внутри Советов, отношения республиканских и местных советов. Т.е. все, что угодно внутри Советов, однако при этом не было ни одной книги о том, что такое сами Советы. Кроме того, период истории Советов с 1905 до большевистских Советов, которые возникают примерно в 1918, очень туманен. Естественно, о Кронштадте и других восстаниях там упоминается только вскользь. Если взять книгу Cтепана Петричeнко «Правда о кронштадтских событиях», выпущенную в 1921 году, найдем историю о восстании тех матросов, которые принимали самое активное участие в революции 1917 года, где они были движущей силой. Но потом они подняли восстание против большевистского правительства, и основным их лозунгом был лозунг «Советы без большевиков». И наоборот, у Ленина мы находим, что советская власть может быть установлена только в том случае, если будут установлены большевистские Советы. Этот конфликт продолжался с 1918 по 1921 года, восстания были в Москве, в васильеостровском районе Петрограда, и самое знаменитое Кронштадтское восстание. То есть в Кронштадте тоже были Советы. И Степан Петриченко был руководителем Советов в Кронштадте, после этого уехал в Финляндию, где написал книгу об этих Советах. В этой книге он сравнивал Советы Кронштадта с петроградскими Советами 1918 и 1921 года, где показывал, чем Советы занимались без большевиков и чем с большевиками, свободные и руководимые партийным аппаратом. Это огромная разница и, конечно, советской властью эта книга никогда не издавалась. Хотя эта книга Петриченко сейчас доступна. И после подавления Кронштадтского восстания о том, чтобы Советы создавали какое-то время, временные процессы, время события, публичного события, речи уже не идет. Событиями жизни, временем труда и напряжением стал руководить от всего этого далекий аппарат партии.

Очень важно в этой истории, что время управления конституцией творения времени также означает для рабочих их собственное достоинство. Что такое достоинство для рабочего? Это не лишение труда, а приобретение собственного достоинства через усилие, пот и мастерство. То есть не просто проданный труд, а распоряжение событием-времени в процессе труда, не тем, что рабочему навязывает определенный режим, а кооперативное, коммунальное решение самих рабочих, развитие их способности договориться и свободно кооперировать собственные навыки для того, чтобы их развить и воплотить в продукт.

Ханна Арендт отмечает, что относительно немного мыслителей того времени поняли важность кооперации способностей, то, что через аккумуляцию и кооперацию происходит развитие этих способностей. И это кооперативное или советское творение, управление собственным временем, когда не один человек творит свои события жизни, как у Марселя Пруста, а мы совместно, диалогично, помогая друг другу, инициативно творим события собственной жизни. Тогда события наших жизней становятся главными событиями нашего общества, наших сообществ и наших городов.

И именно в таком плане Ханна Арендт прочитывает историю утраты Советов. Однако в другой своей работе под названием «Vita activa, или О деятельной жизни» (на англ. это «Условие существования человека»), предложено другое прочтение проблематики гуманизма. В ней она говорит, что свободное творение времени возможно только в условии активной жизни, которая разворачивается в публичном пространстве. При этом в таком публичном пространстве, которое доступно нам всем, потому что тогда публичное пространство создает место или дом публичного времени или публичного события, где это все может происходить.

Однако само публичное пространство не является достаточным для происхождения мною оговоренных событий, событий времени, событий нашей жизни, ритма, режимов и дисциплин. Ведь во времени также возникают режим, дисциплина, присмотр, досмотр и другие вещи, которые являются процессуальными, а не пространственными. Именно поэтому насилие временно, а не пространственно. Насилие лишь находит свой временный дом, для чего, например, строится Гулаг, как место или время насилия. Существует множество пространств, которые не в состоянии вместить и сохранить публичные события жизни. И первое из таких пространств-организаций (а жизненное пространство организовано), которое оказывается не в состоянии уместить публичные и свободные события нашей жизни, это домохозяйство. Внутри домохозяйства (греч. oikos) возникает подчинение и рабство. Подчинение в нем может быть самое различное: женщины подчиняются своим мужьям, семьям подчиняются рабы, насильно могут подчиняться ремесленники и т. д. По этой причине свободные пространства и события жизни не возникают в этом oikos, или им там трудно возникнуть. По крайней мере, они не имеют общественно политического значения или – перешагивают организованное время и пространство хозяйства. С течением времени oikos превратился в заводы и фабрики, а рабы и крепостные - в рабочих, которые вынуждены продавать свой труд. Но они, рабочие, оказались в таком состоянии отчуждения чтобы самим установить свой порядок, свои события жизни в этом индустриальном заводском обществе, преодолеть хозяйственное подчинение и навязанный ритм и режим жизни, а значит, привнести какие-то начала и какие-то возможности в него, начать творить бытие.

Антонио Негри, который, следуя некоторым идеям Франкфуртской школы, в 1970-80-ые годы в Италии и в других странах занимается революционной деятельностью не только среди рабочих, как пролетариата, но и среди всех рабочих, имея в виду любых трудящихся, в том числе и креативный класс, где могут возникать революционные группы. В своей книге «Time for Revolution» Негри говорит о том, что этим они творят свой ритм и экзистенциальное время, поскольку свобода есть свобода создавать совместно собственное событие жизни. Это значит инициировать собственные процессы исхождения (то есть трансгрессии, преодоления пределов, лиминальностей) из нынешнего состояния и раскрытие иных форм общественной жизни. И каждое такое творческое исхождение из нашего состояния является свободным. Однако для того, чтобы оно было эффективным и принятым обществом, оно должно быть кооперативным, и отсюда те же самые Советы - от «советоваться друг с другом». И это кооперативное исхождение, трансгрессии в состоянии творить новые города, новые площадки для нашего творчества, для наших деяний, для нашей активности. И по этому поводу Негри критикует и Канта, и других философов, которые рассматривают время как некоторую данность и сразу его отчуждают. Или же рассуждают о времени абстрактно, как Иммануил Кант, говоря о том, что никакой экзистенциальности в принципе во времени нет. Негри в этом плане похож на левых французских философов, говоривших о созидании жизненных ситуаций и о связанной с ним стратегии психогеографии и революции каждодневности. Но он также уделяет особенное внимание и классической теме – освобождению заводских или корпоративных рабочих.

Однако этот радужный настрой - учиться кооперативному созиданию и распределению времени революции постоянно наталкивается на то, что партии и их аппарат привносить свою партийную структуру власти в уже определившееся, новое состояние обществ. Этот трагические опыт подмены свободных Советов, гуманизма и достоинства партийными речами и призывами был осмыслен двумя бывшими партийными деятелями, а позже диссидентами и философами. Это югославский мыслитель Милован Джилас и Михаил Восленский, сам когда-то бывший аппаратчик.

Милован Джилас был правой рукой Броз Тито и в партизанское для Югославии время совместно с ним руководил партизанскими отрядами, несколько раз встречался со Сталиным и одно время был его любимчиком. А в последующем неясно, что и когда там случилось, но Джилас разуверился в способности коммунистического аппарата построить действительное самоуправление Советов и стал ярым левым критиком псевдосоветской власти. Он стал читать Альбера Камю и это для него открыло экзистенциальное, творческое измерение человеческой жизни и кооперации. В результате, Джилас поссорился с Броз Тито, его посадили в Голи Оток (хорв. Goli otok) - югославский Гулаг, где он очень долго сидел и писал диссидентские книги, а потом эмигрировал. Он написал первую книгу о возникновении нового класса. Какие-то зачатки о новом классе можно найти у позднего Троцкого, но в полной мере книга о новом классе, который затем был назван номенклатурой, написал Джилас. Он как раз и описал то, что новый класс устанавливает свои режимы, ритмы жизни и порядки, подменяет экзистенциально важные события, внедряется в семью, вмешивается в дела любви и ненависти, подчиняет душу человека.

Страницы